«Если», 2011 № 04
Шрифт:
— Грохот, — пробежал вдруг по площади говорок, — младший Грохот идет!
Сквозь толпу пробирался некто малорослый. Милу была видна одна лишь макушка, повязанная белым платком. Люди теснились, давая дорогу тому, кто шел взять на себя вину и ждать казни.
Младший Грохот наконец показался весь. Худосочный, кривоногий невеличка, от силы четырнадцати лет. Светлое Небо, ну что за нелепица! Мальчишка, которому 1326 дней назад было лет десять, берет на себя вину за «жестокое надругательство над принцессой». Ох, и порядки в этом королевстве…
Грохотенок прошагал по ступеням, остановился на нижней
— Я, — начал он, — Маслен Быстран из рода Грохотов, беру на себя вину Живомира Броденя из рода Рыболюбов и буду ждать казни как возмездия за содеянное до следующего заката!
Горожане шумно радовались, дамы на балконах хлопали в ладоши, кто-то свистел. Офицер передал Живомиру полотняный мешочек, завязанный шелковой тесьмой. Своим особым зрением Мил увидел: в мешочке гораздо меньше монет, чем должно быть, причем офицеру отлично ведомо, каким образом горсть серебра усохла по дороге от королевской казны до нижней террасы.
Старик направился вниз, а худосочного мальчишку взяли под стражу и повели наверх. Мила вдруг озарило.
— Они это каждый день проделывают? — осведомился он у соседа — чумазого мастерового.
— Ага, изо дня в день на закате. Уже тыща триста… Чего там? Двадцать шесть раз. Народ у нас добрый, своих в обиду не даст. Вину на себя берут, до казни дело никак не дойдет. А и ладно, — мастеровой усмехнулся. — Опять же, каждого покормят перед казнью. С королевского стола, не иначе! А потом денег отсыплют.
— Мешок, — скрывая насмешку, отозвался Мил. — Только украдут половину.
— Ну, уж без этого не бывает.
Солдаты скрылись на верхней террасе, лучи закатного солнца тускнели, и «пожар» в высоких окнах дворца утихал.
Площадь быстро пустела, на балконах уже никого не осталось. Мил прислушался особым слухом. Снова различил горестный плач: неизвестный тосковал о свободе, молил небо о смерти.
«Кто ты? — мысленно спросил узника Мил. — Где ты?»
Плач тут же стих, мольбы смолкли. Узник не отозвался.
Да уж, верно говорили Милу: королевство Доброяра с причудами. Само королевство крошечное, а причуды в нем велики.
Вздохнул незваный вечерний ветер и неожиданно принес запах сгоревшего дома.
Не жаркий дух звенящих, подмигивающих малиновыми глазками угольев. Не душноватый запах остывшей золы. Не вонь паленого мяса и костей. Этот запах был чужой, ни на что не похожий. Ни дурной, ни приятный. Так пахло от злым чудом сгоревшего родного гнезда. От дома, где погибли отец и мать Мила.
Страшная весть докатилась не сразу. Когда Мил примчался из Богат-города, где учился, в свои Верхние Катинцы, в доме давно уже выгорело все, что умело гореть. Лишь обугленные стены сочились серым дымком, тут и там их лизали быстрые язычки зеленого пламени. Огонь жил на камне четвертые сутки.
Мил ходил вокруг дома, заглядывал в окна. В то, что раньше было родными окнами — с нарядными ставенками, цветными стеклышками наверху. От этих стеклышек в солнечный день ложились на пол веселые разноцветные пятна… Мил не чувствовал жара от раскаленного камня, не замечал, как серый дым выедает сохнущие глаза. Он переходил от проема к проему, заглядывал в черную пустоту.
— Пойдем, Милушек. Ничего там нет. Пойдем отсюда, голубчик. Умоешься с дороги. Молоком напою… или бражкой… Идем же! Нельзя тут смотреть — глаза сожжешь.
Она тянула Мила за ремень, на котором висели меч и кинжал, без слез плакала. Он тетку почти не слышал. Все смотрел: должно же хоть что-то в доме остаться? Ведь не может быть, чтобы совсем ничего…
Потом он сидел в светлой горнице в теткином доме, где стены отделаны белой березой, в цвет хозяйкиных рук. Желанка, с короной пшеничных волос, и в сорок лет оставалась красавицей. А мать Мила, хоть была на два года моложе сестры, казалась ветхой старушкой. Все силы свои отдала сыну; собственную жизнь перелила в ребенка. Родила знатного крепыша, а сама едва не улетела на Светлое Небо. Отец незнамо как удержал — верно, любовью своей, заботой да нежностью. Отец ведь был Разноглазый. Он говорил, с Разноглазыми всегда так: рождаются крупные, сильные мальчики, а матери родами умирают. Редко какая счастливица выживет. Да и то, если вдуматься: что за радость к тридцати годам сделаться никчемной старушонкой?
Мать была счастлива. Она улыбалась сыну, мужу, каждой травинке и ясному дню. В ее глазах — обычных, одинаковых, серых — лучилось солнце. Не в силах делать работу по дому, мать сидела у окошка и вечно шила, вышивала, плела кружева…
Милу ясно представились ее усталые желто-серые руки, седые косицы вокруг головы, тонкая жалкая шея, улыбка на увядших губах. Он едва не взвыл; сдержался, хлебнул браги. Дядя Мирек плеснул еще из кувшина:
— Пей, легче будет.
Он пил, но легче не становилось. Чудилось: в груди засел невидимый нож, и сердце умерло, не бьется, но болит. А вслед за сердцем умирает остальное — слепнут глаза, отнимаются ноги, немеют пальцы рук. Мил глотал брагу и на минуту-другую чуть оживал. Онемевшие пальцы отходили, начинали дрожать. Тогда Мирек подливал из кувшина и уговаривал:
— Пей. Еще пей. Вот так. Хорошо.
— Хорошо, — вторила мужу Желанка, а у самой голос ломался, звенел слезой.
Дети — немалый выводок, пятеро — таились по комнатам на втором этаже. Не вышла к Милу старшая из сестер, не показался старший из братьев. Схоронились друзья детства, словно нет их. Поленились взглянуть на чужое горе, побоялись часть его взять на себя. Мил скрипнул зубами. Он обойдется. Он взрослый и сильный. Он выдержит.
— Дядя Мирек, кто поджег дом?
Желанка с мужем переглянулись, разом отвели глаза.
Мил сжал кулаки. Кулаки у него тяжелые не по возрасту; да и сам рослый, широкоплечий. Не скажешь, что ему каких-то семнадцать лет.
— Кто? — повторил он глухо.
— Никто не знает, — вздохнула Желанка. — Ночью случилось. Все спали. И вдруг — как полыхнет! Зарево выше деревьев, зеленое. Народ сбежался, да толку что? Этот огонь водой не зальешь.
— Они… — Мил запнулся, сглотнул. — Мать с отцом были дома?