«Если», 2010 № 04
Шрифт:
— Значит, я дурак, — опрометчиво признал он. — Но я их одолею. Обязательно.
Она вздохнула, посмотрела на него с той особой чувственностью, которая не хочет пересечь границу жалости, и целомудренно чмокнула его в щеку:
— Если когда-нибудь сможешь сделать то, что сказал, то навечно станешь моим героем.
— Правда? И ты согласишься дать мне второй шанс?
Колеблясь, она все же произнесла:
— Почему бы и нет?
И это, разумеется, стало вызовом, который гетеросексуальный мужчина-писатель не принять не мог.
На следующий день голова у него трещала после
Карлсон лишь улыбнулся и вручил книжному червю список из трех названий, признанных величайшими романами в истории чи. Тот сообщил, что все они имеются в гипертекстовой сети. Карлсон снова улыбнулся и промурлыкал:
— Ах, но какое чувственное удовольствие я испытываю, когда держу книгу и впитываю ее мудрость…
Для решения вопроса потребовалось общение между библиотеками и консультация с директором программы по изучению земной литературы, но уже к концу того же дня чи разрешили напечатать дубликаты всех трех романов в одобренных коммерческих переводах и в формате и переплете, которые Карлсон предпочитал.
Это оказалось ошибкой.
Ни один из романов не был короче трех тысяч страниц.
Скривившись как от веса, так и от мысли о необходимости одолеть эти «кирпичи», но все же радостно предвкушая знакомство с новой прозой, Карлсон приволок книги в свое бунгало и провел вечер за чтением первого и, судя по репутации, самого почитаемого из романов.
После шести страниц он вернулся к началу, не в силах поверить, что сюжет разворачивается именно так, как он только что прочел. Убедившись в этой ужасной истине и испытывая все большее отчаяние к моменту, когда он продрался к сотой странице, Карлсон справился с порывом швырнуть книгу в огонь и заставил себя читать дальше — строчку за строчкой, абзац за абзацем.
Совершив героическое усилие, он в тот вечер добрался до двухсотой страницы и на этом пути едва не вырубался раз десять. Прежде чем рухнуть окончательно, Карлсон пролистал оставшиеся до конца страницы, и ужасная истина подтвердилась.
Утром он постучал в дверь Сандры:
— Не хочешь прогуляться?
Сандра сидела в халатике, непричесанная и пила из чашки что-то горячее.
— Может быть. Еще не передумал устраивать им трепку?
— Нет. Более того — кажется, я придумал, как это сделать.
Они приподняла бровь и смахнула с щеки прядь волос:
— Я поражена. Героическая фэнтези для тебя новый жанр, Брай.
— Нет, я серьезно. Мне лишь надо кое-что уточнить. Пойдем прогуляемся. — И добавил, когда она замерла в нерешительности: — Но если ты предпочитаешь остаться дома и попытаться что-нибудь написать…
Страшная правда о писателях заключается в том, что лишь очень немногие из них, если им предоставить возможность заняться чем-то иным, предпочтут остаться дома и что-либо написать. И Сандра, получив такую возможность, собралась в мгновение ока.
Час
— Я вчера вечером начал читать "Тысячу тщетностей".
Сандра от неожиданности даже закашляла.
— О, Брайан. Мне тебя так жаль. И сколько ты смог прочесть?
— Двести страниц. Остальное пробежал.
— Больше, чем смогла я. Вера, по-моему, одолела пятьдесят. Бедняжка уже никогда не будет прежней…
— У меня есть и два других классических романа чи, — поведал Карлсон, — но я лишь бегло их пролистал и понял: продолжение грозит мне потерей рассудка. Однако все же есть вероятность, что где-то в рамках литературного канона чи может отыскаться местный эквивалент Диккенса, Дюма, Гюго или хотя бы Квантового Облака, поэтому ты можешь спасти человека от тяжких мучений, если окажешь мне услугу и подтвердишь справедливость моих выводов.
Сандра показала ему два поднятых больших пальца, откинула голову, подставляя лицо солнцу, и бросила:
— Валяй.
— Насколько я могу судить после ознакомления с величайшим романом в истории чи, — начал Карлсон, — а также после консультации с научными статьями об их литературном каноне, написанными в наших лучших университетах — я отыскал их через гипертекстовую сеть, — проза чи всегда пренебрегала сюжетом, персонажами и даже темой. Вся она состоит из сгруппированных пояснительных фраз.
Сандра поболтала в воде ногами:
— Интересная формулировка.
— Исторически сложилось так, что типичный роман чи всегда сосредоточен на проработке самых подробных деталей о предмете, какие только можно вообразить. Например, в вазе стоит один цветок. Какого сорта этот цветок? Они это протоколируют. Где он был сорван? Они описывают район и все его экономическое развитие. Какая это ваза? Они описывают ее форму, а потом на нескольких страницах повествуют о художественной школе, создающей такие вазы. В следующих главах препарируется состав глины, из которой ваза сделана, и указывается, почему гончары предпочли именно этот материал. Затем они переходят к столу. Пропустим этот отчет. Потом начинается описание комнаты и подробнейший рассказ о мельчайших-деталях каждого предмета мебели в ней, и если они хотят продемонстрировать отчаянную смелость, то и персоны, сидящей на стуле где-то в этой комнате. Они живописуют эту персону, не упуская ни малейшей подробности ее генеалогии. Единственное, чего они никогда не сделают — это не позволят подобной персоне встать и участвовать в истории, потому что неприлично, это будет предательством той тонкости изложения, которую предпочитают чи. И кстати, если они все же сделают нечто такое, то наверняка забудут о некоторых более важных деталях, наподобие точной степени вытертости ковра в том месте, где стоит персонаж. Именно подобную многослойность, это навязчивое накопление подробностей — и чем более обыденных, тем лучше — интеллигенция чи и считает искусством. Я пока все правильно излагаю?