«Если», 2009 № 04
Шрифт:
— Василий, ты что это затеял? — грозно спросил я свою персональную холеру и чуму в образе человеческом.
— Так сами ж, барин, хотели допросить господина Калинина о нечистой силе, что в старице сидит! Перевозчикам вы не верите — так хоть уважаемому человеку поверьте!
— Ты меня, милейший, прости, — обратился я к купцу. — Дуралей мой не так меня понял. Здешние лодочники сочиняют, будто в протоке на дне кто-то поселился, а ты сам той протокой струги вел и, судя по тому, что благополучно до Риги добрался, никого не повстречал.
— А я не протокой шел, — несколько
— Как не смог? Тебя ж флотилия на выходе из той протоки подобрала! — воскликнул я.
— Не смог, да и все тут. Пришлось выходить из речного устья в море и вдоль берега к Усть-Двинску брести, а там уж в Двину поворачивать. Вот и вышло, что меня уже чуть не у Мангальского острова лодки нагнали. Они-то ходко шли, у них весел по двадцать пар! А мы-то с парусом намучались…
— А что я вам, барин, сказывал? — встрял мой Васька. — Не смог он войти в протоку! А потому, что в старице нечистая сила завелась!
— А может, и лучше, что я морем шел, — сказал купец. — Старица-то тихая, течения почитай что нет, берега лесом поросли, ветер поймать — морока…
— Так что ж тебя не пустило? — решив наконец внести ясность в это дурацкое дело, полюбопытствовал я.
— Кабы знать! Встал первый струг — и ни с места, ровно его кто держит. А развернулись — так пошел, словно на бечеве бегом повели.
— Нечистую силу ты видел?
— Нет, врать не стану, не видел.
Я посмотрел на Ваську так, что ему все сразу сделалось ясно.
— Это могло быть что угодно. Коряга, топляк, мель, — сказал я уверенно. — А ежели кому нечистая сила мерещится, то, стало быть, давно в церкви не был и в грехах не каялся!
— Коряга, топляк, мель, — услышал я за спиной задумчивый, чуть гнусавый голос. — Приятно послушать истинного знатока.
Я резко обернулся и увидел Никольского. За его плечом виднелся и Бахтин, что-то втолковывавший матросу, имевшему на плече преогромный мешок.
Флотилия готовилась к отплытию. Передовой ее отряд во главе с «Торнео» ушел рано утром, взяв на борт пехотинцев генерала Бриземана с их унтер-офицерами. Гемаму, судну двадцати саженей в длину, как всегда, пришлось завозить верп, чтобы вытянуться на обвехованный фарватер. Ввиду почти полного отсутствия ветра весь отряд двигался на веслах и течении. И вот «Торнео» уже миновал Усть-Двинск, откуда нам дали сигнал, что высадка пехоты прошла благополучно, так что следует выступать канонерским лодкам с артиллерией.
— Не надобно быть знатоком, чтобы определить, отчего остановился струг, заплывающий в мелкую речонку, — отвечал я Никольскому настолько дружелюбно, насколько мог. — Коли угодно, сами расспросите господина Калинина — и поймете ровно столько же, сколько и я.
Купец был неглуп — понял, что может стать причиной ссоры между моряком и гусаром.
— Да не стоит все это дело выеденного яйца, — сказал он. — Мало ли, по какой причине люди мои не смогли провести струги по протоке? Коли ко мне больше нет вопросов, так позвольте откланяться…
— Нет, любезнейший, — с тем Бахтин, быстро подойдя, хлопнул Калинина
Купец и Васька переглянулись. Им, как я понял, было неловко за предположение о нечистой силе.
— Нечто я лодочник? — спросил Калинин. — Не пошли и не пошли — стало быть, не судьба. Мне тогда, видит Бог, было не до коряг и топляков, а лишь бы скорее до Риги с моим грузом добраться.
— А сам ты митавский?
— Митавский, — подтвердил купец.
— И город хорошо знаешь?
— Как не знать!
— И по реке от Митавы до самого устья прошел без помех?
— Без помех… — уже явно помышляя о бегстве, сказал Калинин.
— Ну так послужи еще раз Отечеству! Пойдешь вместе с нами на головном корыте, — мало заботясь, как поймет его слова непричастный к гребному флоту человек, распорядился Бахтин.
— Господи Иисусе! — воскликнул, крестясь, Калинин. — Я уж послужил! Сказывали, мне за мешки с медью медаль выйдет! Кого другого ищите!
— Что ж ты, такой здоровый детина, испугался? — полюбопытствовал Никольский, одновременно рукой подзывая неразлучных спутников своих, Иванова и Савельева.
— Ничего не испугался, да только не пойду… Я вовремя поймал за шиворот своего Ваську.
— Ну-ка, брат, растолкуй господам офицерам, какие слухи ходят о старице, да только тихо — не дай Бог, матросы твое вранье услышат, — приказал я.
Васька, которому любопытство не позволило сбежать вовремя, исподлобья посмотрел на Бахтина. Но говорить не пожелал.
— Здешние лодочники смущают простой народ, будто бы в протоке засел зеленый черт и никого не пускает, — сказал я вместо него. — Вон и Калинин в это верит. Что-то там, сдается мне, и впрямь есть. И господин Никольский того же мнения…
— Никольский, что это на тебя нашло? — поворотившись к мичману, спросил Бахтин.
— Бушуев шутить изволит, — объявил Никольский.
— Я не шучу. Я предположил, что струг Калинина в протоке налетел на мель, на корягу или на топляк. Вы изволили в этом усомниться. Стало быть, полагаете, что там сидит и не пускает суда нечистая сила в образе черта, покрытого зеленой чешуей, — отрубил я и далее адресовался к капитан-лейтенанту: — На вашем месте, Бахтин, я бы поостерегся лазить в эту подозрительную старицу.
— Вот, стало быть, отчего ни одного лодочника поблизости нет, как сквозь землю провалились. Узнать бы, кто их предупредил! Из-за того подлеца остались мы без проводников… Но я получил приказ, Бушуев, и я пойду так, как положено по приказу. Мне плевать, черти там или коряги, — сказал Бахтин. — Коли угодно, присоединяйтесь — и своими глазами увидите: кто б там на дне ни обретался, он даст дорогу «Бешеному корыту»!
Тут-то он меня и подловил. Ходить на канонерской лодке я не имел ни малейшего желания: гусары — люди сухопутные, вплавь не пускаются, даже через реки переправляются, держась за конское седло. Но отказаться не мог — это значило бы расписаться в своем страхе перед зеленым чертом, изобретением рижских перевозчиков.