«Если», 2002 № 01

Азимов Айзек

— Почему?

— Смотри туда, — палец Захарова показал в небо. — Видишь, большая птица летает? Породу угадаешь?

— Гигантский хищный какаду, — сказал Клаус.

— Сам ты какаду. Это Патрик. Патрик Ньюмен собственной персоной. Он знает все руны, в том числе и мои. Он умеет летать. Крылья ему делал я.

— Он что, видит нас сейчас?

— Само собой. Он наблюдает за нами. Точнее, за тобой. За мной ему наблюдать неинтересно — он и так все про меня знает. Сейчас он слушает наш разговор.

— Так почему бы ему не спуститься

к нам сюда и не потолковать?

— Если не спускается, значит, так нужно. Значит, время еще не пришло.

— А когда оно придет?

— Надоел ты мне своими вопросами, — заявил Беркут. — Пожалуй, я тебя все-таки уроню. Нечаянно. Патрик мне это простит.

* * *

Восторг — не то слово. Не существовало в человеческом языке слов, чтобы выразить то, что чувствовал Клаус Даффи, когда со свистом рассекал плотный воздух, взмывал в призрачный туман облаков, пикировал до самой земли и снова возносился вверх в теплых восходящих потоках. Он хохотал, он взвизгивал, он выкрикивал ругательства. Он пел.

Беркут молчал — знай себе работал крыльями, закладывая головокружительные виражи и пируэты. Беркут молчал, но Клаус догадывался, что адреналиновая эйфория распирает и его — телепат-новус пил радостные эмоции Клауса, как самое изысканное вино. Алексей Захаров подпитывался сейчас положительной энергией Клауса, но Клаусу не жаль было поделиться радостью. Будь его воля, он одарил бы своим удовольствием всех людей в мире — и хватило бы на всех. Обидно, что человечество не дожило до такого. Обидно… Бедные сапиенсы…

Беркут парил, как птица. Клаус Даффи болтался снизу, в люльке, сплетенной из прочных ремней и подвешенной к поясу Беркута. Клаус не боялся упасть. Он не боялся вообще ничего — его нес по воздуху лучший из новусов этого мира, человек, крепкий, как скала. Алексей Захаров, предпочитающий называть себя Беркутом.

Синие горы, изрезанные глубокими темными морщинами, увенчанные ослепительно белыми шапками снегов. Зеленые, ровные, кажущиеся сверху замшевыми луга и долины. Извилистые голубые змейки рек. Колышущиеся верхушки елей, пихт и сосен…

«Боже, спасибо тебе, — благодарно шептал Клаус. — Спасибо за то, что ты создал эту землю, и эти горы, и этот лес и не убил их, как убил нас, людей. Смилуйся над теми, кто остался, и дай им шанс. Пожалуйста, ну что тебе стоит?»

Лось, вышедший на опушку, поднял рогатую голову и удивленно уставился на огромную летучую мышь, порхающую в небе.

* * *

— Эй, прекрати немедленно, садист! — взвизгнул Клаус. — Ты с меня кожу сдерешь!

— Ничего, новая вырастет, — заявил Алексей, продолжая охаживать веничком несчастную спину Клауса. — Ты же у нас новус. Руну Здоровья освоил. Значит, заживет.

Клаус завыл зверем, спрыгнул с полки, вылетел из парилки, едва не вышибив дверь, и в изнеможении свалился в огромный чан с холодной водой. Вода зашипела. Клаус долго

остужал пылающие уши, разглядывал пузыри воздуха, выползающие из его рта и поднимающиеся к поверхности. Наконец он решил, что достаточно, вынырнул и обнаружил рядом Беркута, завернутого в простыню, развалившегося на лавке и очень довольного жизнью.

— Слабоват ты, дружочек Клаус, — заметил Беркут. — Изнежился у себя в Испании. Жаль, что приехал не зимой — я бы тебя еще голым по снежку прогнал. Очень хорошо поднимает жизненный тонус.

— Вы, русские — дикари, — фыркнул Клаус. — И развлечения у вас варварские.

— Это точно… — Беркут потянулся к холодильнику, достал запотевшую бутылку, отвинтил пробку. — Хлебнешь?

— Что это? Пиво?

— Квас.

— Какая-нибудь очередная русская мерзость?

— Ага. Попробуй.

Клаус пил прямо из горлышка и никак не мог оторваться от бутылки, захлебывался от наслаждения. Кадык его ходил вверх и вниз, светло-коричневая жидкость текла по шее и груди.

— Эй, хватит, оставь мне. — Беркут отнял бутылку, приложился сам. — Ох, хорош квасок, ядрен! Хочешь, научу, как его делать?

— Хочу.

— А еще чего ты хочешь?

— Хочу остаться у тебя, — признался Клаус. — Я… Ну как это сказать… — Он вдруг засмущался, покраснел бы даже, если бы его распаренная багровая кожа могла покраснеть еще больше. — Ты не подумай какую-нибудь глупость…

— Мне не свойственно думать глупости. Ну, чего ты? Давай, говори.

— В общем, мне кажется, я нашел свое место. Место, где хотел бы жить. Ты же говорил, что я должен отыскать свое место в этом мире… Так вот, это место здесь.

— В этой бане? В этом чане с водой?

— В Сибири. На Алтае. В этом доме.

— Вот оно как… — задумчиво протянул Беркут. — Значит, здесь твое место. Скажи еще, что ты хочешь быть моим другом.

— Хочу быть твоим другом.

— Понятно… А еще, наверное, ты хочешь, чтобы я стал твоим учителем…

— В каком смысле? — Клауса вдруг бросило в холод. Пересидел, наверное, лишку в ледяной водице.

— В самом прямом.

— Научишь меня собирать свои машины?

— Ну, это слишком просто! — Беркут хохотнул. — В железках копаться и коза сможет, если ей копыта на пальцы переделать. Выше бери.

— Подожди. — Клаус сжал губы, упрямо мотнул головой. — Не надо об этом, Беркут, не порти впечатление. Все было так хорошо…

— Что было хорошо? — Беркут поднялся во весь рост, навис над чаном, глаза его метнули серые молнии. — На дармовых харчах тебе хорошо? Беркут накормил, напоил, в баньке попарил… Полетал с тобой, прокатил над горами и лесами! Славный мужик Алексей Захаров! Ждешь, что и дальше я буду тебя ублажать задаром?!

— Почему же задаром? — Клаус съежился, почувствовал, насколько он гол и слаб. — Я все отработаю. Буду дрова рубить, еду готовить, на ферме работать. Все делать буду! Я умею работать. Я научусь…