«Если», 2000 № 09
Шрифт:
Ее героями были Авраам Линкольн и Альберт Эйнштейн. О Линкольне речи не шло, но прикинуться Эйнштейном я при некотором старании мог. Я отрастил темные усы, на голове у меня появилась нечесаная седая грива. Для гардероба отобрал шерстяные брюки, белую хлопковую рубашку, габардиновый пиджак с узкими лацканами. Только ботинки были мои собственные, самые любимые — из натуральной кожи, австралийская копия модельной обуви середины двадцатого века, удобные, разношенные. В зеркале гримерной отразился симпатичный, рослый, моложавый родственник
Параллельные вселенные, окружающие вечер субботнего дня 4 августа, были так истоптаны — тут тебе и туристы, и биографы, и любители скандалов, — что появляться там не было никакого смысла. К тому же мне хотелось вкусить дух старого Лос-Анджелеса, каким он был еще до землетрясения. Поэтому я выбрал пятницу, 18 часов, и материализовался в кабинке мужского туалета аэропорта Санта-Моники. Некоторые избирают места безлюдные, а мне подавай аэропорты, железнодорожные и автобусные вокзалы. Здесь все чужие, поэтому погрешности в вашей одежде никого не интересуют. Общественный транспорт предназначен для всех, в толпе ничего не стоит затеряться. Блок переноса, замаскированный под чемоданчик, выглядит совершенно невинно. Я купил в киоске пару пачек «Лаки Страйк», нанял в отделении агентства «Герц» синий «плимут» с автоматической коробкой передач, бросил брезентовую сумку с камерой и чемоданчик в багажник и, изучив карту, нашел мотель на бульваре Уилшир.
Здание было выстроено в ложно-испанском стиле: розовая штукатурка, красная черепичная крыша, колоннада вокруг бассейна; паренек со стрижкой новобранца, в белой футболке, заигрывал с сопливыми девчонками вместо того, чтобы чистить бассейн. Я не закрыл дверь своего номера и, вытащив сигарету, наблюдал за лодырем до тех пор, пока на него не набросилась толстая тетка в халате, потребовавшая, чтобы он взялся за дело. Девчонки радостно хихикали.
До наступления вечера я колесил по округе. Полюбовался в Санта-Монике причалом, который потом снесло цунами (она говорила Гринсону, что собирается побывать там в субботу вечером, но потом передумала и осталась дома), поужинал в «Дансерз»: колоссальный бифштекс, печеная картофелина размером с футбольный мяч, бутылка красного калифорнийского вина. Потом медленно проехал «Милю Чудес», опустив стекла и наслаждаясь волнами горячего воздуха. Все мне было любопытно: стриптиз и кинотеатры, бары и уличные проститутки. Многие женщины походили на нее прической и обтягивающими платьями и почти все без стеснения строили мне глазки.
Я поставил машину рядом с клубом «Блу Нот» и зашел внутрь. Над дверью клуба красовался огромный неоновый бокал синего цвета с золотым неоновым джином, в который падала здоровенная зеленая оливка, тоже неоновая. У стойки я заказал виски и послушал трио джазистов. Худой белый саксофонист с козлиной бородкой так истязал свой инструмент, что хотелось поверить: где-то внутри засела и не желает выходить мелодия. Бедные поклонники позднего модерна воображали, что разглядели контуры будущего! Грядущее казалось им суровым, нестройным, преодолевшим постылое мещанство. Им было невдомек, что и в будущем, как и в настоящем, центром мироздания останутся жратва и скучная работа, и что в 2043 году люди по-прежнему сходят с ума по любительским мужским квартетам, поющим без аккомпанемента.
Я тянул виски, и у меня кружилась голова. Приятное ощущение! К алкоголю я присовокупил никотин, выкурив еще две сигареты. Пары за столиками обсуждали интимные подробности жизни, предшествующие постели. А тем временем она не могла уснуть у себя в Брентвуде: ее донимали телефонные звонки. Незнакомые голоса в трубке требовали,
Темноволосая женщина, причесанная под Жаклин, в черных перчатках и с огромным декольте, села у стойки рядом со мной. Пение закончилось, раздались жидкие аплодисменты.
— Терпеть не могу этот новомодный вой, — заявила она.
— Очень созвучно времени, — откликнулся я. Женщина окинула меня непонимающим взглядом и рискнула засмеяться.
— Время можно проводить по-разному.
— Я еще не то видал, — сообщил я.
— Вы не американец? Чувствуется акцент.
— Я родился в Германии.
— Значит, вам досталось?
Я опрокинул стакан скотча.
— Вроде того. — У нее были густо накрашенные веки и ресницы длиной в добрый сантиметр, бледно-розовая помада на тонких губах. Ее трудно было представить без косметики. — Разрешите вас угостить.
— Спасибо.
Она наблюдала, как я копаюсь в кошельке с неудобными древними банкнотами. Я заказал ей джин-тоник. Она назвалась Кэрол.
— А я Детлев.
— Детлефф? Звучит странно.
— Даже в Германии это редкое имя.
— Что же привело вас в Лос-Анджелес, Детлефф? Вы перелезли через Берлинскую стену?
— Хочу увидеть кинозвезду.
Она фыркнула.
— Здесь такие не водятся.
— Вы, Кэрол, вполне годитесь в кинозвезды.
— Вы не поверите, Детлефф, но я это уже слышала.
— Тогда скажите, чего вы еще не слышали.
Мы трижды заказывали выпивку, заигрывая друг с другом. Она пожаловалась на свое одиночество, я назвался чужаком. Это было типичное знакомство «пенициллиновой эры»: мы узнали друг о друге довольно много (другое дело, что правду мы знать не желали) и были вполне удовлетворены полученными сведениями. Ее представление обо мне дополнили фантазии, зато у меня иллюзий оставалось мало — или, наоборот, много? Ведь я не знал об этих людях почти ничего, не считая ерунды, которую можно почерпнуть из древних книг. Экранный образ привел меня сюда; я вообще — раб образов. С действительностью они связаны слабо, гораздо сильнее — с прихотями.
Я заглядывал Кэрол за корсаж, она терлась о мое плечо. Из этого выросло желание, якобы способное перерасти в более достойное чувство и залечить душевные раны. Мы бы не отпускали друг друга, пока не изнемогли, а потом просто лежали бы, обнявшись и наслаждаясь родством наших чувств, первым мгновением безупречного союза, который подарил бы нам вслед за этим мгновением бесчисленные волшебные ночи… А утром расстались бы, чтобы никогда больше не встретиться.
Так это выглядело в мечтах. Мы поехали к ней и честно постарались претворить мечты в реальность. Потом я лежал с открытыми глазами, вспоминая Габриэллу, какой она была сразу после нашей свадьбы, на залитом солнцем пляже Ниццы. Ею любовался не только я, но и все до одного мужчины, оказывавшиеся поблизости. Хотелось ли ей, чтобы ее разглядывали? Существовала ли для нее разница между моим взглядом и их?
Перед рассветом я оставил сонную Кэрол, вернулся в свой розовый отель и завалился спать.
Субботу я посвятил путешествию по Лос-Анджелесу, еще не перенесшему землетрясение. Я предавался порокам, не возможным в Мюнхене 2043 года: выкурил много сигарет, разгуливал на солнце, купил сборник комиксов, на который ушла уйма настоящей бумаги. Днем я забрел в закусочную и заказал бифштекс с кровью и гарниром из помидора и жареной картошки. Когда официантка ставила передо мной тарелку, у меня потекли слюнки, но уже через минуту аппетит сменила тошнота: я в ужасе переводил взгляд со своих пальцев, испачканных кровью и майонезом, на жир, застывающий на краю тарелки.