«Если», 1998 № 04
Шрифт:
Мы с Сэмом смотрим друг на друга. Кажется, у нас возникла еще одна проблема. Кто-то из туземцев манит меня к себе, и я, извинившись, отхожу в дальний угол. Парочке все едино, они оживленно перешептываются.
— Мы что-то сделали не так, Марк? — спрашивает туземец. — Мы думали, ты хочешь именно эту девушку.
— Трудно объяснить, — бормочу я. — Видите ли, бывают девушки и бывают… э-э-э… другие девушки. Ну вот! Шэрон как раз относится к первым, а я на самом деле искал одну из вторых.
— Хочешь, чтобы мы ее заменили?
— Не хочу. Но мне
— В прошлом месяце он переехал в Кливленд.
— О, большое спасибо! — Однако я ощущаю беспокойство. — Скажи-ка, ты знаешь, где находится Кливленд?
— Нет, не знаю.
— А что такое месяц?
— Приблизительно. Полагаю, некая единица измерения того, что вы называете временем. Последний концепт для нас не вполне ясен.
— Тогда, может быть, мой брат не переехал в Кливленд?
— Весьма вероятно.
— Тогда зачем ты сказал, что он переехал?
— Ты задал вопрос. Я дал ответ. Есть и другие ответы на твой вопрос, но мы решили, что тебе приятно услышать именно этот. А в чем дело? Ты не любишь Кливленд?
— Но твой ответ не согласуется с фактами! — кричу я так громко, что Сэм и Шэрон оборачиваются и смотрят на меня. Сэм отпускает какую-то шутку, и оба смеются.
— Что есть факты? Расплывчатые сущности, открытые для бесчисленного множества интерпретаций, — вздыхает туземец. — Не могу понять, отчего они тебя так волнуют?
Сэм с бутылкой шампанского в руке напористо тащит мою сестру в сторону спальни, а она игриво сопротивляется, не переставая радостно хихикать. Я пытаюсь отцепить Сэма от Шэрон, и тогда он бьет меня бутылкой по голове. Та рассыпается на мелкие осколки, точь-в-точь как в вестернах категории Б, не сдвинув ни единого волоска. Я, в свою очередь, пытаюсь оглушить его стулом, который также рассыпается тучей безвредных кусков. Сэм впадает в жуткую ярость, и мне ничего не остается, кроме как врезать ему по кумполу стальным пистолетом-паяльником. Он тяжело падает на колени, вяло мотнув головой.
Я оглядываюсь по сторонам, но сестры нигде нет.
— Где она? — спрашиваю я у туземцев, которые по-прежнему стоят в углу с несколько ошарашенным видом.
— Ее здесь нет, — говорит кто-то из них.
— Это я и сам вижу. Куда она подевалась?
— Она была здесь, а теперь ее здесь нет. Совсем просто, не правда ли?
— Но ведь где-то она должна быть!
Я начинаю беспокоиться. Надеюсь, сестра не сбежала с каким-нибудь незнакомцем.
Туземцы пожимают плечами и начинают облачаться в яично-желтые пластиковые дождевые накидки.
— Я должен найти ее раньше, чем очухается Сэм.
Туземцы гуськом направляются к двери.
— Стойте! Моя сестра еще на этой планете?
Замыкающий задерживается на пороге.
— Она может быть здесь, — сообщает он. — А может и не быть. Когда началась потасовка, мы решили, что должны что-то сделать.
— Я иду ее искать!
— Воля твоя. Но должен предупредить, это будет нелегко. Есть разные мнения по поводу того, как следует уладить это дело, —
Я решаю отправиться сразу же, покуда след не остыл. Сэм все еще лежит на полу, хлюпая разбитым носом, но он сможет позаботиться о себе.
Местность вокруг базы изменилась. Я припоминаю, что лесистых холмов было больше, а песчаных пустошей гораздо меньше. Но трудности ориентировки компенсируются возникающими через неравномерные интервалы отпечатками женских туфель и клочками белой ткани с намалеванными красной краской словами КЛЮЧ или СЛЕД.
Я набредаю на здание, стоящее посреди пустыни. Это молочная фабрика. В ее задней стене три двери, откуда выезжают картонные коробки с мороженым. Одна дверь — для ванильного, другая — для шоколадного, третья — для клубничного, что хорошо заметно по песку, заляпанному соответствующими подтеками. Бесконечная цепочка коров тянется из-за западного горизонта к боковой двери фабрики. Коровы белой, коричневой и розовой масти. Выходят они небольшими группками через противоположную дверь и неторопливо бредут на восток.
Передняя дверь заперта, и потому я лезу в окно. Конечно, я мог бы войти сбоку вместе с коровами, но… Как знать, что сотворит со мной автоматическая система доения?!
Внутри, однако, нет никаких коров, только огромная полутемная сцена с ярким пятном света в центре. Я стою в этом пятне, а из невидимого зала доносятся ритмичные хлопки. Обычно так хлопают, когда в проекторе рвется пленка, но сейчас ожидают не кино, а меня.
Я начинаю фальшиво подпевать грянувшей музыке. Непринужденно отбиваю ритм тростью и элегантно кручу на пальце желтое канотье. Из-за кулис выдвигается длинный крюк, цепляет меня за шиворот и уволакивает в сторонку.
— Хилая работа, парень. Хилая! — говорит мне менеджер, укоризненно качая головой. Это упитанный коротышка с бриллиантовой булавкой в галстуке и изрядно изжеванной сигарой в прокуренных зубах.
Теперь в центре сцены стоит высвеченный лиловым светом черный комик-юморист в розовой рубахе и оранжевых брюках. Омерзительный тип. Мне становится дурно.
После комического номера наступает пауза, наполненная ожиданием. Я чувствую, как на меня смотрят тысячи глаз, и не знаю, куда положено девать руки. Комик застыл, как сломанная марионетка с вывернутыми под странным углом конечностями. Я гляжу на менеджера в надежде получить совет, но тот пожимает плечами и сплевывает табачную жижу.
Мне надо что-то сделать. Чего-то от меня ждут, я абсолютно в этом уверен.
В самом центре сцены я демонстративно складываю пальцы в непристойную фигуру.
Гробовая тишина.
Потом разражается ад.
В зале вспыхивает яркий свет, и я впервые вижу свою аудиторию. Их наверняка несколько тысяч, и поначалу мне кажется, что эти люди где-то очень далеко, но приглядевшись, я понимаю, что они просто очень маленькие. От трех до четырех дюймов с головы до пят. Они спрыгивают со своих крошечных сидений и начинают карабкаться на сцену. Подозреваю, не за моим автографом.