Эскимо с Хоккайдо
Шрифт:
Морщась от капель пота на носу, я недоумевал про себя, почему уголовники так твердо верят, что человеческая природа раскрывается только в тюрьме, а не в караоке-барах, или в боулингах, или в детском саду, или на автобусной остановке. Наверное, весь вопрос в том, о какой стороне человеческой природы идет речь.
— До звукозаписи я занимался сокайя, — продолжал Кидзугути. — Корпоративным шантажом. Я не боюсь об этом говорить. Ты, наверное, и так знал, а мне плевать. Я — открытая книга. А потом, что такое шантаж, если подумать? Я обращал себе
— Ваш босс, господин Сугавара, тоже из числа «перепуганных детишек»?
Он рассмеялся, и струйка воздуха пробила дыру в паре. Пока облако не сомкнулось, я успел полюбоваться шрамами от укуса у него на лбу.
— Господин Сугавара хочет управлять с умом, — ответил он, обходя мой вопрос. — Лично я больше верю в харагэй. Искусство делается брюхом. Не лезь в музыку, если кишка тонка. Это — эмоции. Страсти. Преданность. Преданность — вот что мне понятно. Я предан своим музыкантам. Но если я вижу, что мне не платят взаимным уважением…
Он умолк и снова наклонился за ковшом. Рубашка прилипла к моему телу как вторая кожа. Надо же, болтать не любит, а никак не заткнется. Уже около двух, прикинул я. На часы смотреть не было смысла, так запотел циферблат.
— Приятель Ёси, тот, который на басах играет, — гнул свое Кидзугути, — Исаму Суда. У него, я думаю, есть тайна. Большой секрет, который он от меня хочет утаить. И от «Сэппуку Рекордз» тоже. Ничего у него не выйдет, разумеется. Это ненадолго. Такова суть секрета. Но для меня обида, что он хотел скрыть. Личное оскорбление. Пощечина и мне, и каждому из нас в «Сэппуку Рекордз». Мы — семья, которая взрастила его карьеру. Мы поддерживаем его даже теперь, после смерти Ёси.
Я припомнил то, что мне сказала Таби в «Краденом котенке»: Ёси говорил Ольге, будто Кидзугути ждет большой сюрприз. Не связан ли этот сюрприз с тайной Суды — если таковая имеется?
— О каком секрете вы говорите?
— Не важно, — ответил Кидзугути. — Но чтобы у него наглости хватило на такое неуважение? Вот зачем я тебя позвал. Решил поговорить перед завтрашним концертом памяти Ёси. Чтобы ты поговорил с Судой.
— Может, проще обойтись без посредника?
Кидзугути выдал короткий смешок.
— Слушай — я с тобой прикидываться не буду. Сейчас нам нужен посредник. Ты что, поверил, будто тебе закажут биографию Ёси? Нет никакой биографии. А если б понадобилась, мы могли бы нанять кого угодно, чтобы написать ерунду, которую глотают подростки. Без обид.
Затея с биографией с самого начала показалась мне странной, однако после откровений Кидзугути напрашивался очевидный вопрос: чего на самом деле «Сэппуку Рекордз» от меня хотят. Не люблю, когда вопрос напрашивается впустую, так что я сразу же его задал.
— Ты должен следить, — ответил Кидзугути. — Следить и помочь Суде поступить правильно. Суда чересчур
— Я так понимаю, это вещи взаимоисключающие.
— Суда очень похож на Ёси, — продолжал Кидзугути. — Падок на заграничное. Все чужеземное для него — свобода. Иначе зачем бы он стал рокером? Зачем изучал тайский бокс вместо превосходных боевых искусств Японии? Зачем приблизил к себе эти без умолку трещащие музыкальные автоматы, которых называет своими телохранителями? Конечно, ты ему понравился. Ты для Суды — экзотика. Персонаж кинофильма. Этот чертов Рэнди Шанс.
Его смех громыхал, отражаясь от стен сауны. Было так душно, что еще одна капля пота — и я лужицей растекусь на полу. Я хотел изобрести вежливый способ объяснить Кидзугути, что я думаю о его планах, но сил на этикет уже не оставалось.
— Вы хотите, чтобы я болтался рядом с Судой и следил за ним, так? — начал я. — Прекрасно, я все равно собирался. Но я не собираюсь отчитываться перед вами или перед господином Сугаварой и вообще перед кем бы то ни было, кроме моего кливлендского редактора. А насчет того, чтобы внушить Суде уважение к «Сэппуку Рекордз» — это и вовсе не мое дело. Вы считаете, у него есть тайна — так сами с ней и разбирайтесь, пока о ней журнал «Молодежь Азии» не написал.
— Прекрасно, — сказал Кидзугути. — Продолжай болтать в том же духе, и Суда тебе поверит. Кстати, насчет «Молодежи Азии» — о чем поведаешь? Уже нашел ракурс?
— Я напишу о той ночи, когда Ёси умер.
Хотелось бы мне видеть лицо Кидзугути в ту минуту, но увы. Кидзугути оставался бестелесным голосом, призрачной фигурой, едва проступавшей в тумане. Така-оками, японский бог дождя, которого изображают сидящим на вершине горы посреди туч и тумана.
— Не слишком оригинальный подход, — отозвался он наконец. — Но все равно — удачи. Дай знать, если чем-нибудь смогу помочь.
— Кое о чем я хотел вас спросить, — сказал я. — За что вы угодили в тюрьму в Осаке?
Я видел, как заерзала фигура Кидзугути.
— Недоразумение. Тогда я работал на компанию ростовщиков. Один клоун отказался платить. Мы его поколотили. Раздели догола и бросили в сухой канал. Мы не знали, что у него сердце больное. Лекарство лежало в кармане штанов, но штаны с него сняли. Ему было стыдно позвать на помощь, и он загнулся. Хорошо, судья оказался другом нашего друга. Он признал несчастный случай. Недоразумение. Я отделался пятью годами. Еще что-нибудь хочешь знать?
— Да, еще одно, — сказал я. — Как вы уговорили господина Сугавару назначить вас вице-президентом по музыкантам и репертуару? Вы не слишком-то подходите «Сэппуку Рекордз».
Даже сквозь пар я угадал, что Кидзугути широко ухмыляется.
— А это, — сказал он, — мой секрет.
И не успел я напомнить ему, что секреты недолговечны, Кидзугути трижды хлопнул в ладоши. Дверь сауны резко распахнулась, и появился человек в белом смокинге. Очевидно, все это время он торчал под дверью.
— До завтра, — попрощался Кидзугути. — Встретимся на концерте. Близнецы заедут за тобой пораньше. Держись рядом с Судой. Смотри в оба. Спокойной ночи, господин Чака!