Эскимо с Хоккайдо
Шрифт:
— Хорошо, — вздохнул Бородавка. — Просто это… не знаю… вроде как странно распоряжаться людьми. То есть — по какому праву я вдруг…
— Сунь руку в левый карман, — посоветовал Бородавка. — Что у тебя там?
— Пушка?
— Нет. Это твое право. А теперь — вторая попытка. Господин Норма собрался слухом и вновь обернулся ко мне:
— Ладно, господин. Почему бы вам не сесть вон в ту машину?
— Уже лучше, — проворчал Златозуб. — Но ты все равно не приказываешь, а просишь. И говоришь слишком много слов.
— «Господин» тут ни к чему, — подхватил
— А еще лучше — поконкретнее, — посоветовал Златозуб. — Для каждого — свое ругательство. Скажем, этот парень — иностранец. Его можно назвать «бледнолицым», сказать, что от него маслом воняет. Нос картошкой, жопа волосатая, круглоглазый, пожиратель гамбургеров.
— Правильно, правильно, — закивал Бородавка. — Бей по личности, это всегда в точку.
— Сарказм — тоже отличная штука, — нудел Златозуб. — Если парень коротышка, назови его жердяем. Если лысый — кудрявчиком. Страшен с лица? Говори — «наш смазливый мальчик».
Бородавка и Златозуб продолжали урок, пока мы переходили улицу. Двери машины не заперты, ключ в замке зажигания. Можно было угнать «мерс», но в такую пору никуда не хотелось гнать, и все равно пришлось бы вернуться в отель. Так что я безо всяких залез на заднее сиденье, устроился поудобнее и стал смотреть в окно, а господин Норма все кивал в такт наставлениям. Только через пару минут они заметили, что я исчез. Запаниковали, закружили на месте, проверяя соседние переулки.
— Я тут! — заорал я, опустив оконное стекло.
Господин Норма так и подпрыгнул. От резкого движения револьвер вылетел из кармана и грохнулся на тротуар. Хорошо еще не выстрелил. Он не выстрелил и когда Бородавка споткнулся и наподдал его ногой, так что пушка полетела в водосточную канаву. Троица потратила еще несколько минут, пытаясь просунуть лапы сквозь решетку и извлечь оружие. А я сидел на заднем сиденье машины и дивился: что сталось с доброй старой школой якудза, наследниками Кодамы Ёсио, Сусуму Исии и Дзиротё Симидзу. Социопаты, без сомнения, но по крайней мере они умели похитить человека всерьез, без фарса.
Через полчаса мы добрались до безвкусного здания, которое смахивало на Тадж-Махал в миниатюре. Оно было воткнуто под развязкой магистрали в пролетарском районе, где все лавчонки закрылись много часов — а то и лет — тому назад. Особняком стоявшее здание цвета песка или меди, окна задрапированы красными, точно пожарная машина, занавесками, а на входе надпись «Сэнто Гангэс». 92 Мои похитители распахнули дверцу машины. Бородавка вышел и повел меня в дом. Над головой один за другим проносились по шоссе автомобили.
92
Общественные бани «Ганг» (англ. — яп.).
Меня провели в вестибюль общественных бань и велели разуться. Затем Бородавка сдал меня с рук на руки тощему парню в строгом белом смокинге. Человек в смокинге провел меня под занавеской с иероглифом, означавшим «мужчины», коротким коридором до сводчатой галереи, за которой открывалась сцена, достойная
С паром смешивался негромкий бубнеж. Вдруг передо мной возник человек, облаченный только в полотенце. Он прошел мимо, и я успел разглядеть огромного дракона, вытатуированного поперек его груди. Всмотревшись в туманную дымку, я убедился, что чернильные рисунки украшают всех присутствующих. Похоже, не такие уж общественные эти общественные бани.
Человек в смокинге повел меня дальше, по еще одному короткому коридору, и наконец остановился перед разукрашенной дверью. Вместо ручки — слоновий бивень. Он потянул бивень, из-за двери вместе с горячей волной выкатилось густое облако пара. Позади нас в онсэне кто-то засмеялся, эхо прокатилось по коридору. Человек в смокинге знаком велел мне войти.
Широкоплечий мужчина сидел один в темной сауне, завернувшись в полотенце и утопая в густом пару. Как только Смокинг закрыл дверь, я начал потеть. Крепыш поманил меня к себе, указал на низенькую скамью посреди комнаты. Я пробивался сквозь густой воздух сауны, словно брел по тарелке супа мисо. Лишь подойдя почти вплотную, я убедился, что передо мной, вообще говоря, Кидзугути. Да и с расстояния шести футов я различал только общие очертания массивной фигуры на втором уровне трехэтажной полки.
— Длинная была у тебя ночка, — сказал Кидзугути. — Я уж постараюсь не тянуть. Мы оба — деловые люди, болтать я не люблю. В тюрьме бывал?
— Недолго, — признался я. — Еда не понравилась.
— А мне там было хорошо, — сказал Кидзугути. — Многие не выдерживают, но мне — в самый раз. Одно только доводило: болтовни много. Заключенные несут всякую чушь, только бы время провести. Разучились уважать тишину.
Я молча кивнул, демонстрируя уважение к тишине.
— Я там во многом разобрался. В себе и в мире. В тюрьме всякий вздор с тебя слетает. Остается только правда. Фундаментальные принципы жизни. Заключенный — все равно что монах, по правде сказать.
Он поднял ковш из бамбуковой бадьи, дожидавшейся на полу у его ног, и плеснул водой на горячие камни. Камни зашипели, исходя паром. Я начал догадываться, что для Кидзугути тюрьма послужила жизненно важным опытом, как для некоторых — Вьетнам или «Звездные войны». Пот заливал мне глаза.
— Помимо прочего, в тюрьме я понял, что такое секрет, — продолжал он. — В чем секрет секрета. Очень просто: секреты живут недолго. Очень недолго. Двое парней пришили третьего в душе. Крысиные гонки — кто первый стукнет. Или какой-нибудь гомик похвастается своей суке, что нынче утром взял патинко в Кавагасэки. И плевать, какая между ними любовь-морковь — как только сука это заслышит, сразу прикидывает, что из этого можно извлечь. Такова уж человеческая природа. Посидишь в тюрьме — увидишь.