Есенин
Шрифт:
Есенин посмотрел на отвернувшуюся к стене Галю, взял со стола свечу и пошел в чулан. Поставил свечу на стул. Разделся, лег, закинув руки за голову. Через какое-то мгновение дверь в чулан скрипнула, и, крадучись, вошла Галя, босиком, без халата, в одной сорочке… Встала перед Сергеем, прижав руки к груди.
— Ты что, Галя? Ганин пристает?
— Нет! Я сама к тебе… Тоскливо, Сережа! — прошептала она, задыхаясь.
— Глупости не надо делать даже с тоски, — вдруг тоже часто задышал Есенин.
— Я люблю тебя, Сережа, — заплакала Галя. — Я обрадовалась,
Южный темперамент, унаследованный от матери-грузинки, от отца-француза, свобода чувств захлестнули ее. Она медленно сняла с себя рубашку, мгновенье постояла, словно давая полюбоваться Есенину своей девственной чистотой, и, дрожа всем телом, осторожно легла на него, легким выдохом погасив свечу.
В комнате Ганин приподнял голову прислушиваясь к стонам и вскрикам, доносившимся из чуланчика.
— «Наша жизнь — простыня да кровать, наша жизнь — поцелуй да в омут», — как молитву прошептал он слова друга.
Редко девушка в первую свою близость с мужчиной испытывает восторг физического наслаждения. Все происходит не так, как мечталось. Но Есенин был из той породы мужчин, которые, удовлетворяя свою страсть, не были «эгоистами». «Небольшой, но ухватистой силою» он всегда давал возможность женщине испытать «восторг сладострастья», сколько ей этого хотелось. И, видимо, поэтому любовь Галины к Есенину — человеку, личности слилась с удовлетворенной женской страстью в одно огромное чувство, которое делает женщину либо «рабою», либо «деспотом».
В Гале проснулась «рабыня». С этой ночи она стала по-собачьи предана ему. Наутро, поливая Есенину воду из чайника, когда он традиционно мыл свою кудрявую голову перед серьезным деловым свиданием, она торопливо наставляла его.
— Знай еще: Троцкий — Сальери нашего времени. Он может придумать тебе конец не хуже моцартовского… Он сумеет рассчитать так, чтобы не только уничтожить тебя физически, но и испортить то, что останется… Всякую память о тебе очернить. — Она подала Есенину полотенце. — И еще, Сережа! Умоляю, в Кремле… там у них, не показывай свою храбрость… не поймут, то есть поймут, но не так, как надо…
— Я приглашен ко Льву в пасть к тринадцати, видимо, на обед, — пошутил Есенин, уже одетый в свой лучший серый костюм, причесываясь перед зеркалом.
— Я серьезно, Сережа! Зло против тебя у него в глубине большое, сам знаешь… Он хорош с тобой, пока ты ему нужен.
— Да уж, — согласился Есенин и пропел, оглядывая себя всего и приплясывая:
Что-то солнышко не светит, Над головушкой туман. То ли пуля в сердце метит, То ли близок трибунал! Эх, доля, неволя… ……………………………………….— Неотразим! — обняла его Галя, поправляя отдельные кудряшки на лбу, и потянулась губами для поцелуя.
— Ну тебя! Запугала
Галя обиженно отошла, достала белый платок, подала Есенину.
— Возьми, он чистый! Внимательно смотри! Ну, с Богом… то есть удачи вам, Сергей Александрович.
Есенин почувствовал ее обиду. Он остановился в дверях и, решительно обернувшись, глядя ей прямо в глаза, произнес:
— Вы потрясающий человек, Галя… у меня сейчас никого нет ближе вас, то есть тебя… но, прости… я… я все-таки не люблю тебя, как Райх… как Зину! Прости! Но так уж вышло… Я теперь вот живу у тебя… о тебе могут нехорошо подумать… Хочешь… хочешь, женюсь, официально женюсь? — добавил он обреченно.
Бениславская отвернулась к окну, скрывая навернувшиеся слезы отчаяния и горечи.
— Я… Я не пойду за вас замуж, Сергей Александрович, только из-за того, чтобы люди об мне хорошо думали… Иди, Сережа, я сама отвечаю за себя! Пусть будет все, как оно есть!
Есенин хотел что-то сказать, как-то утешить девушку, но, не найдя слов, глубоко вздохнул и, неопределенно взмахнув рукой, вышел.
Галя, оставшись одна, на запотелом окне пальцем стала писать строчки из стихотворения теперь близкого, но оставшегося бесконечно далеким Есенина:
Предрассветное. Синее. Раннее. И летающих звезд благодать. Загадать бы какое желание, Да не знаю, чего пожелать!.. Что желать под житейскою ношею, Проклиная удел свой и дом!Стерла написанные на стекле строчки и беззвучно зарыдала.
Глава 4
В ПАСТИ У ЛЬВА
У Спасских ворот, в пальто нараспашку, в чуть сдвинутой на затылок шляпе Есенин ходил взад-вперед, с тревогой поглядывая по сторонам, нетерпеливо постукивая нога об ногу.
«Твою мать, Яша!.. Неужели не протрезвел… А может, натрепал?.. Вчера, если бы не осечка… Что ж, у каждого человека своя судьба! — думал он. — Своя дорога. Идти по ней порой тяжело, временами просто невыносимо, страх сковывает сердце, чугунными становятся ноги… Но чувствую, что предназначение мое высокое! Буду идти!.. Что бы ни случилось…»
Тоска сдавила душу. Спасская башня, враждебно нависая, угрожала опрокинуться, подмять его… Теснимый мрачными мыслями, Есенин не заметил, как подкатила пролетка и из нее выскочил Блюмкин.
— Молодец! Уже здесь, — бросил он на ходу. — Пошли, а то опаздываем!
Часы на башне пробили два раза.
— Я Блюмкин, — сказал он, показывая часовому свой мандат. — А это писатель Есенин со мной. Вот его приглашение.
Часовой, не взглянув на бумажку, взял под козырек:
— Здравствуйте, товарищ Блюмкин! Проходите!
Когда они миновали часового у входа в здание и Блюмкин во второй раз представил его писателем, Есенин спросил:
— Почему, Яков, ты меня писателем обозвал?