Есенин
Шрифт:
— Да, на моей родине… в церкви Кирика и Улиты, — подтвердил Ганин. — Все верно. Любил ее, а она вышла за тебя.
Под небом мой радужный пояс Взовьется с полярных снегов, И снова, от холода кроясь, Я лягу у диких холмов! Шумя, потечет по порогам Последним потоком слеза, Корнями врастут мои ноги, Покроютсяпрочел Есенин до конца стихотворение друга, словно желая этим отблагодарить его, утешить.
Ганин обнял Есенина:
— Спасибо, Сергун! Тронут! Надо же! Наизусть! Здорово! Я думал, ты только свои стихи помнишь…
— Чужие тоже, — засмеялся Есенин, довольный, что угодил ему. — Если они того стоят. Твои стоят. Правда, не все. Извини, брат.
— А правда, Сергей, что ты с Зинаидой разошелся? — простодушно спросил Ганин.
Есенин молча кивнул.
— Да полно тебе, Галя, что за секреты! — сказал он, заметив ее умоляющий жест. — Живет она теперь с ученым, умным мужем, и не нужна ей наша маета, и сам я ей ни капельки не нужен. С Мейерхольдом она, Леша! С Всеволодом Эмильевичем! К нему ушла… в театре у него… прима…
— Артистка?! — удивился Ганин. — Не поздновато ли в ее годы?
— Я видел ее в «Даме с камелиями», — пожал Есенин плечами. — Лучше бы не видел! Какая она артистка! Это видно всем, кроме Мейерхольда… Но он в своем театре хозяин, что хочу, то ворочу. Ладно, бог с ними! — закончил он, видя, что Галя осуждает его откровения. — Скучно! Выпить больше нечего? Может, мы?.. Ах, да! Слово дал! Давайте спать, что ли.
Есенин на минуту задумался: «Завтра с Блюмкиным — в Кремль, к Троцкому. «Что день грядущий мне готовит?..»»
— Сережа, я тебе постелила в темной комнате… где топчан походный. Там неплохо, только темно, — засуетилась Галя, — но ты возьми свечку. Мы с Катей на кровати, как она вернется, а вы, Леша, вот тут, у окна. Я сейчас положу матрасик, и подушка есть, а укроетесь пальто.
— Не беспокойтесь. Галя, добрая душа! Я рано утром уйду, — помогая Есенину отодвигать стол от окна, сказал Ганин. — По издательствам пойду. Везде блокируют… стихи возвращают, бль… — чуть не выругался он. — А если берут — денег не платят… Жить нечем. Эх! — горько вздохнул он, взяв папиросы со стола. — Вы ложитесь! Я пойду на лестницу, покурю.
Пройдя тускло освещенную прихожую, он вышел на площадку и увидел, как по лестнице метнулась чья-то тень и кто-то затопал вниз по ступенькам.
— Эй! — крикнул он вдогонку. — Кто тут? Слышь ты, сволочь? Что прячешься?
Далеко внизу хлопнула входная дверь.
В комнате Галя постелила на пол матрасик, подушку, разобрала свою кровать.
— Отвернись, Сережа, я разденусь.
— Что? Да-да… — отвернулся Есенин, но в зеркале трюмо ему было видно,
— Я тоже пойду покурю, — сглотнул он слюну.
— Дверь входную не забудьте покрепче захлопнуть, а то замок плохой, — юркнула она в кровать, укрывшись с головой одеялом.
На площадке Есенина встретил испуганный Ганин.
— Т-с-с-с! — приложил он дрожащий палец к губам.
— Ты чего, Леша? — прошептал Есенин.
— Кто-то стоял у двери, слушал. Как я вышел, убежал!
Есенин замер, прислушался, заглянул в темноту лестничного пролета. Испуг друга отозвался в нем нервной дрожью.
— Это меня… Как зверь чувствую! Меня они хотят убить! — И устыдившись своего страха перед другом, крикнул с вызовом: — Эй, вы, суки! Идите! Идите сюда!..
Но в ответ лишь испуганная кошка метнулась мимо них.
«Мяу! — злобно мяукнула она, словно угрожая. — Мяу!»
Есенин прикурил и, щелчком швырнув догорающую спичку в темноту, глубоко затянулся раз, другой, третий.
— Жуть, Леша! Сумасшедшая, бешеная, кровавая жуть! В тюрьме ВЧК я слышал, как расстреливали во дворе… каждую ночь! Что-то не то в нашей России творится!
— Я давно это понял… и сделал выводы… — приглушенно заговорил Ганин. — Нам надо бороться с ними. Нужно организованное сопротивление. Для этого не обязательно большое количество людей, хотя нас уже много, таких, кто готов идти до конца. Террор! Вспомни историю бомбометаний в России. Они сами подали пример… Основа нашей программы — национализм. На этом чувстве можно вести за собой всю громаду народа.
— У вас и оружие есть?
— Оружие — дело второстепенное… не вооруженность решает дело, а воля, спокойствие, хитрость, затаенность. Надо закалять в себе волю! А оружия можно достать сколько угодно… Я умею делать пироксилин. Щепотка в жестяной банке взорвет массу народа…
— Опять кровь?!
— Да! Кровь за кровь!
— Брат на брата?
— Это бесноватый Блюмкин, который нынче чуть не застрелил тебя? Он тебе брат? Или Лейба Бронштейн, что приглашает тебя завтра в Кремль, чтобы поставить «раком» и отодрать… В общем… переворот рано или поздно будет! Ты знаешь, у нас уже есть список будущих министров. Я тебя, Серега, включил министром народного просвещения. Не веришь? У нас и типографский шрифт есть!
— Ты больной, Леша? Бросай нюхать кокаин! А меня из списка вычеркни! — жестко потребовал Есенин. — Нашел министра…
— Не хочешь, не надо! Будет Приблудный министром. Только не пожалей потом.
— Не пожалею, контрреволюционер хренов! — Есенин бросил под ноги папиросу, раздавил каблуком. — Хватит! Пошли спать, — отворил он дверь.
— Может, еще винца? — заспешил за ним Ганин.
— Будет тебе, ты и без вина виноватый. Ложись и ни гу-гу, а то ты меня знаешь, я и в морду дам, не посмотрю, что друзья.
— Молчу, молчу! Правильно, Серега! Бей своих, чужие бояться будут! — Он разулся, положил ботинки под матрас, накрылся своим пальто и затих.