Есенин
Шрифт:
Вернувшись из типографии, Есенин ещё засветло, не зажигая лампы, сел за стол и, вслух перечитав написанное, покачал головой и заскрипел пером. Он ощущал то счастливое состояние духа, когда всё ладится, всё идёт по-задуманному, всё удаётся с завидной лёгкостью.
И вдруг — стук в дверь.
«Неужели опять обыск?» — досадливо подумал он и, не спрашивая, кто стучит, отпер дверь. Вошёл Воскресенский, снял очки и протёр их стёкла носовым платком. За его спиной стоял широкоплечий парень. В руке он держал походный деревянный сундучок с ремённой ручкой.
Есенин
— Вот, Сергей Александрович, — не здороваясь, заговорил Воскресенский, — человек, с которым вы хотели познакомиться. Фамилия его Незлобии, имя — Анатолий. Отчество, думаю, не потребуется. Вы — одногодки и, так сказать, состоите в социальном родстве.
Незлобии поставил сундучок на пол и первым протянул руку. Рукопожатие его было крепким, тугим и ощутимо свойским. Ни смущения, ни замешательства Есенин в нём не обнаружил. По-видимому, Воскресенский успел заочно познакомить его с Сергеем. Есенин отрекомендовался кратко:
— Сергей.
— Вы уж не обижайтесь, Сергей Александрович, — продолжал корректор, — я без вашего ведома пообещал Анатолию ночлег у вас. Надеялся, что будете рады гостю. Это скрасит ваше одиночество.
— Конечно, Владимир Евгеньевич. Я же сам просил вас устроить это знакомство.
Воскресенский заторопился:
— Ну, вы без меня найдёте общее наречие, а я, с вашего разрешения, исчезну. У меня весь вечер занят. Не только часы — минуты спрессованы.
И он, сделав общий поклон, вышел.
— Раздевайтесь, — гостеприимно предложил Есенин, быстро и цепко рассматривая Незлобина. Его поразило, что тот внешне напоминал его, Есенина, — и лицом, и русой мастью, и особенно тёмно-голубыми глазами.
Незлобин снял картуз, пиджачок и критически посмотрел на запылённые штиблеты.
Есенин услужливо подал ему сапожную щётку и коробочку с ваксой.
Пока неожиданный гость быстро и ловко чистил обувь и умывался, Сергей, с трудом сдерживая вздох, убрал со стола рукописи, чернильницу и ручку и разжёг керосинку, чтобы вскипятить чай. Голубые глаза Незлобина скользнули по рукописи, и он сказал с искренним сочувствием:
— Помешал вам писать стихи? Дядя Володя рассказывал мне о вас. Вы — поэт. С большим будущим. Уже печатаетесь.
Есенин, ставя на керосинку наполненный водой чайник, обернулся к Незлобину:
— Вы говорите это таким понимающим тоном, как будто тоже пишете стихи.
— Ну, какое там стихотворчество! — нахмурил русые брови Незлобин. — Любительщина. Дилетантство.
— Однако пишете?
— Извёл одну ученическую тетрадку. А потом ударило в голову — за поэму взялся. Зря, конечно. Выше лба не прыгнешь.
— Поэму начали? — удивился Есенин. — Это уже интересно. О чём поэма, если не секрет?
— Видите ли, я жил у сестры в
— Видел. Правда, не подлинник, а копию. Очень здорово. Какой-то прямо-таки былинный простор, вдалеке одинокая фигурка и в ней такая безнадёжная тоска.
— Вот-вот. Я это всё в натуре видел. И даже тех, кто шагает по Владимирке.
— Прочтите хоть несколько строк, — загорелся Есенин, и Незлобин понял, что это непритворный, живой интерес.
— Знаете, Сергей, я не помню всего, стихи ещё только пишутся, работаются. Но вот для примера такие строки.
Светлые глаза Незлобина вдруг приобрели металлический, холодный блеск, словно он вспомнил что-то ненавистное, вызывающее скорбь, круто перемешанную с гневом. Голос звучал глуховато, стеснённо от душивших его чувств и воспоминаний:
Вдоль по Владимирке, древней дороге, Белые в чёрных полосках столбы — Знаки заполнившей душу тревоги, Вехи народной судьбы. Путь протянулся тяжёлый и дальний — В дебри, на каторгу, на рудники. Звон раздаётся протяжный, кандальный, Звон неотвязной тоски. Серою пылью покрыты халаты. Брошены дети... Молится мать... Сколько идти ещё, столб полосатый? Сколько мне пылью дышать?Есенин был поражён. Конечно, это так называемые гражданские стихи, вроде тех, что пишут Шкулёв [33] , Филипченко. Но у этого парня в публицистику вплетены страдание, гнев, тоска от российской душной жизни. И как умело, запоминаемо, зримо обыграны верстовые столбы Владимирки. И от души. Искренно.
— Сколько вам лет? — отрывисто спросил Есенин, обнаруживая повышенный интерес к Незлобину. — Владимир Евгеньевич назвал нас с вами, кажется, сверстниками. С какого вы года?
33
Шкулёв Филипп Степанович (1868—1930) — поэт, один из зачинателей пролетарской поэзии в России.
— Родился в восемьсот девяносто пятом.
— Я тоже. Значит, верно, одногодки. Годки, как говорят у нас в рязанских палестинах.
Они оба рассмеялись.
Есенин, конечно, заговорил о стихах — и первым делом задал свой всегдашний вопрос:
— Скажите, кто в наши дни самый знаменитый поэт?
Сергей даже зажмурился от приятного предвкушения услышать краткое и непререкаемое: «Блок».
Незлобин ответил не задумываясь, правда, без особого энтузиазма и удовольствия: