Еще жива

Адамс Алекс

— Здесь твой отчий дом, малышка.

Мои губы касаются мягких волос дочери, и она в ответ тихо чмокает. А затем на меня накатывает страх, несется на своих деревянных колесах повозка, которой управляет ужасный возница; в его воздетой руке тяжелый кнут, готовый обрушиться на нас.

— Я не могу.

— Ты должна.

— А что, если они все мертвы?

— Значит, они мертвы, и ты ничего не теряешь.

— Только надежду.

— Надежда — это то, что у тебя в руках.

Но справедливость ее слов не способна предотвратить надвигающуюся

бурю. Я вонзаю зубы в губу, сильно сдавливая мягкую плоть, пока физическая боль не ослабляет душевную до тупого нытья. Я киваю. Такова жизнь. Ник был прекрасной, восхитительной фантазией, но теперь он мертв, и я, вероятно, тоже скоро умру. Я смотрю на свою девочку, и в это мгновение в голову приходит мысль: если бы не она, я бы примирилась с тем, что это мой последний день, последняя капля в моей чаше. Я бы хотела быть дома. Я бы хотела оказаться здесь до того, как началось все это. Меня душат рыдания, ведь я страстно желаю безвозвратно ушедшего, мертвого, и с тем же успехом можно было бы хотеть полететь на Марс.

Тренькающие колокольчики выводят меня из забытья. Я смотрю на Ирину: не признак ли это того, что я сошла с ума и теперь обречена провести остаток своих дней, как тот ужасный горбун на колокольне, не существующей на земле.

— Козы, — говорит она. — Может, овцы.

Козы. Они льются потоком между автомобилей и мотоциклов откуда-то из-за поворота дороги, толпятся вокруг нас, исследуя наше имущество своими желтыми глазами. Затем, так же быстро, они убегают дальше по растрескавшейся дороге в поисках пастбища. Глухой звон их колокольчиков постепенно стихает.

Каждый мой шаг все более меня истощает. Вижу, что с Ириной происходит то же самое. В ней, словно в зеркале, я вижу себя, слабеющую, увядающую, выжимающую последние соки.

— Я смогу. Я должна, — говорю я ей. — Садитесь. Если будет кого прислать на помощь, я пришлю.

— Нет, вместе.

Я беру ее руку в свою, и мы идем. Чужеземцы пришли в город.

За поворотом открывается поселок, напоминающий предыдущий, и тот, что был перед ним, и все до него. В этом селении нет ничего особенного. Бары и кафе тянутся по бокам улиц. Леска до сих пор висит снаружи, чтобы рыбаки могли вывешивать свой дневной улов. Прибой в заливе лижет берег, как измученная жаждой кошка. Два кресла стоят у воды, между ними — низкий столик, на нем два бокала с коричневой жидкостью, увенчанной пеной. Два человека стоят посреди дороги, они настроены на общение. Мужчина и женщина, одетые в бриджи и майки-безрукавки.

Фотоснимок отпускников. Конец света где-то не здесь.

Мы с Ириной, ковыляя, входим в эту картинку. Мы, две измученные женщины и наш ослик, портим своим присутствием идиллическую сценку. На животе Ирины темнеет пятно карминного цвета. Ей нужна помощь, и чем быстрее, тем лучше.

Я стою посреди улицы.

— Здравствуйте!

Они оборачиваются. Повторяют эхом:

— Здравствуйте.

Американцы.

Женщина

сложена как хорошее кресло: мягкая, крепкая, загорелая — ее кожа под воздействием солнца обрела темно-коричневый оттенок. Ее спутник высокий и худой, такие глаза, как у него, я уже видела на лице другого мужчины.

— Вы — родители Ника, — говорю я и начинаю плакать.

Они удивленно смотрят на меня, затем друг на друга, потом снова на меня.

— Мир сошел с ума, — говорит мужчина. — Мы перестали задавать вопросы уже давно, просто примирившись с его странностью ровно настолько, чтобы выжить. Но сейчас мне придется спросить: откуда, черт возьми, вы знаете нашего сына?

Женщина хлопает его ладонью по лицу, нежно, шутливо наказывая за недостаточно хорошие манеры. Между ними в один миг происходит безмолвный разговор, как бывает только в парах, научившихся за долгие годы совместной жизни понимать друг друга без слов.

— Ты разве не знаешь? — говорит она. — Это Зои Ника. Кто же еще?

Она смотрит на меня в ожидании подтверждения.

— Это ведь вы, не правда ли?

Все слова, заготовленные мною заранее, рассыпались, снова смешавшись с бесформенной массой невысказанных мыслей. Я киваю — это все, на что я сейчас способна.

Она подходит ко мне, дотрагивается до лица мозолистой, растрескавшейся ладонью, но это прикосновение нежное, прикосновение матери.

— Я скучаю по маме, — говорю я.

— Это навсегда.

Женщина опускает взгляд.

— Кто это? — спрашивает она, вновь поднимая глаза.

— Дочь Ника.

— Боже мой! Вот это новость!

Она заключает нас в свои уютные объятия. К нам присоединяется ее муж.

— Это невероятно, — говорит он. — Как это возможно? Как вы нас нашли?

У него из глаз катятся слезы, и я понимаю, что он успел поверить, прежде чем его губы произнесли эти слова.

Я смотрю на Ирину. Ее шрамы мокры от слез.

— Ты принесла надежду, — говорит она.

Но это не так. Новость, принесенная мною, противоречива. Я знаю, как все будет. Я — вестник, несущий и добрую, и дурную весть одновременно: это ваша внучка, но ваш сын мертв.И тогда в их сердцах вспыхнет борьба: любить ли им меня за ту надежду, которую я протягиваю в сожженной солнцем ладони, или ненавидеть за подлог, совершаемый неумелым мошенником? Возьмите этого ребенка, так как ваш собственный мертв.

— Ник.

Я тяжело глотаю, это имя отзывается болью.

Чудеса — это такие крохотные вещицы, ничего не значащие для всех, кроме того, кто в них нуждается. Для такого человека есть только одна надежда на чудо. Одно счастливое событие может изменить ход всей дальнейшей жизни. В самые тяжелые минуты они, чудеса, не являются.

Жду…

Жду…

Не обращая внимания на молитвы и взывания, чудеса любят неожиданность. Они выбирают тех, кто идет вперед, и тоже делают шаг навстречу.