Еще жива
Шрифт:
— Мы пришли за тобой. Чтобы спасти тебя. Я молилась, чтобы мы не опоздали.
Они нас обступают, смотрят на мою дочь, и она замолкает.
— Они как будто никогда раньше не видели ребенка, — говорю я.
Один за одним они имитируют плевок на младенца.
— Чтобы отвести дурной глаз, — объясняет Ирина.
Ее слова меня успокаивают: если они все еще подвержены предрассудкам, значит, в них пока достаточно человеческого.
— У них никогда не будет своих собственных, — говорит швейцарец, внимательно наблюдающий за нами. — Отбросы не могут размножаться.
Я оборачиваюсь, бросаю на него взгляд, полный презрения.
— Есть
— Болезнь и меня обокрала тоже.
— Это не извиняет тебя за те страдания, которые ты принес людям, — говорю я ему.
Затем мои спасители идут по трапу, словно человеческая река, стекающая с причала, а когда возвращаются, я вижу швейцарца, которого они ведут с собой.
Он смотрит на меня с надеждой на спасение.
— Ты позволишь им меня увести?
Я качаю головой.
— Во мне не осталось милосердия к тебе. Ты лишил меня всего.
Мягким движением я забираю нож из ладони Ирины.
— Мои руки уже запятнаны кровью, — говорю я ей.
Когда нож переходит из ее руки в мою, откалывается часть моей души. Я оборачиваю ее в шелк, заключаю в ледяную глыбу и помещаю в обитый железом сундук. Когда-нибудь, если еще остались дни, которые будут моими, я открою замок и положу этот обломок на солнце — оттаивать. «Ах, — скажу я, когда вновь его увижу. — Теперь я помню. Я помню, кем я была раньше. Обычной девушкой с простыми мечтами и любовью к своему психоаналитику». «Какие это вызывает у вас чувства?» — спросит меня из прошлого Ник. — «Страх».
Лезвие скользит по ненастоящему кадыку швейцарца, оставляя тонкую красную полоску под кожей, на полдюйма выше шрама, который я сделала ему раньше, и под собственной тяжестью опускается вниз, безвольно повисая в моей руке.
— Ты не можешь этого сделать, — злорадствует он.
— Я не будуэтого делать, — отвечаю я ему. — Есть разница, сука ты несчастная.
Я подхожу к Ирине, женщине со змеями из Дельф, забираю у нее свою дочь. Затем мы поворачиваемся и уходим, оставив швейцарца на милость созданных им самим существ. Он их должник.
Мое сердце все еще достаточно чувствительно, чтобы сжаться, когда я слышу его вопли.
Я все еще человек, со всеми достоинствами и пороками, присущими нашему виду.
Мы идем в сумрачном свете благожелательной луны. Опять на север. Все время на север, идем вчетвером. Мы забрали с яхты все, что могли, для себя и для ребенка. Эсмеральда тащит это на своей спине без жалоб. Моему организму с трудом хватает сил, чтобы я могла идти и нести дочь.
— Почему?
— Единственный путь — вперед. Шаг за шагом.
— Мы бы могли вернуться в Дельфы.
— Это даже немного дальше, — говорю я. — Ник хотел выяснить, в порядке ли его родители. Теперь… — Мой язык становится неповоротливым. — Я должна то же самое сделать по отношению к нему. Вы вольны идти туда, куда захотите, друг мой.
Ирина высоко несет голову. Гордая. Как ей и положено.
— Мы больше, чем друзья. Семья.
Интересно, как разодранное на части сердце, с незаживающими ранами все еще может вмещать в себя столько любви?
Мы останавливаемся, чтобы я могла выкупаться в океане и надеть сухую чистую одежду поверх посвежевшей кожи. Затем идем дальше.
Вперед. Мимо серой каменной церкви с исписанными граффити стенами, мимо сверкающего алмазным блеском залива. Мы идем неспешно, но теперь это не страшно, часовой механизм мины замедленного действия больше
Наступает рассвет. Утро перетекает в день.
Греция состоит из дорог, которые, извиваясь, облегают ландшафт, как удобные разношенные джинсы. За очередным изгибом перед нами открывается вид на цементный завод, мрачной глыбой возвышающийся над водой. Позади — заброшенная техника и склоны, истерзанные динамитом, так что кажется, будто они покрыты шрамами. Ржавые ковши с кириллическими надписями на боку лежат в воде в ожидании груза, которого уже никогда не будет. От низких платформ остались одни скелеты, поддерживаемая ими плоть исчезла навеки. В воздухе висит цементное облако, поднятое легким бризом, налетающим с моря, и я ощущаю запах свежего бетона. Я тщательно слежу за тем, чтобы голова младенца была защищена от солнца и пыли.
Под наружной краснотой кожа Ирины мертвенно-бледная. Когда я дотрагиваюсь до ее лба, она улыбается.
— Я в порядке. А ты?
Я ей не верю. Ее кожа сухая, в то время как должна быть мокрой от пота.
— Хорошо.
Вранье. Мы обе это знаем, но признать правду нам не позволяет гордость. Мы не хотим показаться слабыми если не самим себе, то друг другу. Я теряю кровь, она тоже. Только у моей девочки кожа розовая, свежая и полная жизни.
Мы идем в молчании. Разговоры начинаются, когда мы останавливаемся для отдыха. Миновав цементный завод, мы снова делаем привал в спасительной тени оливкового дерева. Его плоды зеленые и крупные, как большой палец на руке, но урожай гниет, потому что некому было собрать его в урочное время. Мы пьем воду из бутылок, наполненных в придорожном источнике. Шоколадные батончики служат для пополнения энергетических запасов организма, но с каждым разом эффект все меньше. Малышка высасывает из моих грудей все, что ей нужно. И она делает это быстрее, чем способен возместить мой организм, поэтому я готовлю на обочине детскую смесь, чтобы насытить ее. Она хорошая девочка. Тихая, внимательная. Все, что она знает в своей жизни, — это дорога, и потому тряска от моих шагов, должно быть, успокаивает ее так, как никогда не смогла бы успокоить меня. Тоска по дому — вот моя участь; мне остается только мечтать о том, чтобы оказаться на земле, которая не движется под ногами, в таком месте, где смерть не оставила столько следов.
— Что произошло? — спрашиваю я Ирину, когда мы набили свои ссохшиеся желудки.
— Я не знаю. Я… умирала. Потом… нет.
— А между этим?
— Ко мне явились боги и исцелили меня.
— Вы все еще теряете кровь.
— Исцелили… немного… чтобы помочь тебе и твоему ребенку.
Только для этого. Как можно отблагодарить человека, который отогнал смерть, чтобы вернуться к вам?
Глава 25
Первый признак жизни на самом деле таковым не является: это брошенные автомобили и мотоциклы, ржавеющие и гниющие по обочинам извилистой дороги. В глаза бросается отсутствие трупов, ставших наиболее распространенным видом мусора на городских улицах, где скелеты и недоеденные тела встречаются даже чаще, чем упаковка от фастфуда и пустые пивные банки. Но не здесь.
Ирина прикрывает глаза ладонью и улыбается, сообщая новость:
— Агрия. Вот мы и пришли.
Все во мне обрывается, я испытываю облегчение и валюсь на БМВ, кузов которого изъеден ржавчиной, как подростковыми угрями. Мы пришли. Мы и вправду пришли. Каким-то чудом мы здесь.