Ещё вчера…

Мельниченко Николай Трофимович

Дела партейные…

Чтобы оставаться самим собой, не унижать

и не унижаться – надо платить судьбой…

(мысль из песни ночного "Шансона").

Партийные собрания проводятся у нас по расписанию – не реже одного раза в месяц, и длятся иногда более двух часов. Мне жаль этого времени, и я однажды начал решать свою задачу: проектировать непростую электрическую схему. Я не могу сложную схему держать в голове, как это делают с шахматной доской выдающиеся шахматисты.

В проектируемой схеме надо многое менять, додумывать, проверять, а для этого нужны время и обстановка. Первая схема, созданная на партсобрании, получилась почти идеальной. Вскоре я понял, что нет лучших условий для этой непростой работы, чем партийные собрания. Со стороны это, наверное, выглядело так. Сидит на собрании в шестом ряду задумчивый человек, слушает выступающих (уши ведь открыты!), изредка что-то записывает, возможно – готовит тезисы для выступления, или записывает ЦУ и ЕБЦУ ("ценные указания" и "еще более ценные указания").

Кто-то выбывает из членов партбюро части, и меня, такого внимательного на собраниях члена КПСС, "кооптируют" в члены этого органа. Слово "кооптировать" у "непартейных товарищей" обычно вызывает ассоциации о способе обработки сырой колбасы и рыбы. Мне это слово тоже не совсем понятно, наверное – это нечто среднее между словами "назначение" и "избрание".

Сижу, весь из себя "кооптированный", на первом заседании руководящего органа. Здесь уже не порисуешь: народа мало, все сидят за двумя столами. Руководит партбюро подполковник Карандашов – человек тучноватый, но холерического темперамента, главный "козлист" части. После свертывания домино в связи с окончанием обеда, Карандашов – энергичный и горластый – увядает: "Все хорошее в этот день – уже прошло!".

По должности и по званию чуть повыше – замполит полковник Пилюта Сергей Степанович – широкий "дядько", не освободившийся от украинского акцента в речи, но освоивший, однако, в совершенстве нравы и неписанные правила командно-политического бомонда. Он часто берет рули на себя и становится "главным" в заседании бюро.

А вот тема заседания меня касается напрямую: "Личное дело коммуниста Третьяка Э. П.". Эрик Павлович, молодой и горячий прапорщик – мой лучший инструктор, впервые перепрыгнувший "канаву обучения" сварщиков (я уже писал об этом). Разбирается заявление жены Третьяка о развале им семьи и вступлении в преступную связь с 16-летней соседкой по коммунальной квартире…

Зачитывается заявление – неграмотное, бесстыдное и злобное. Затем начинаем слушать оправдания Эрика. Со своей женой они поженились, когда он проходил еще срочную службу в Молдавии, и был молод и глуп. Тем не менее, он привез жену в Ленинград и жил с ней несколько лет. За это время жена полностью "проявилась": стала ленивой грязнулей, прекратила всякое умственное и физическое развитие, нигде не хочет работать. На этой почве у них часто возникали ссоры и размолвки, после чего Эрик перестал с ней жить, хотя и оставался в той же комнате: деваться-то некуда. Соседка же по коммунальной квартире с "младых соплей" была влюблена в красивого и статного соседа, естественно – как ребенок во взрослого. Сейчас она выросла, и не скрывает своих пламенных чувств. Поскольку подсудимый считал себя свободным от брака, то…

Начинается допрос с пристрастием.

– О чем вы думали, когда женились?

– Когда вы прекратили сношения с женой?

– Где вы прячетесь от жены с малолеткой, которую соблазнили?

– Вы знаете, что ваши действия несовместимы

с моральным Кодексом строителя коммунизма? Что коммунист должен заботиться об укреплении семьи, ячейки общества?

Бедный Эрик отбивается, как может. Вопросы стают более подробными: где, как, когда, на чем, каким способом? Эрик покраснел, начинает говорить яростно и запальчиво. Когда партбюро выносит вердикт, что ему надо вернуться в семью, Эрик не выдерживает:

– Убейте меня, я с ней спать больше не могу: от нее козлом несет!

Снова выступает Карандашов и рисует "облико морале" Третьяка, как коварного Казановы, который каким-то чудом обзавелся партбилетом. Он соблазняет, затем бросает надоевших ему женщин, нагло попирая все нормы нашей коммунистической морали.

– Видите ли: ему запах законной жены не нравится! А когда вы ее соблазняли, он вам нравился? Вы что женились по принуждению, вас заставили, после того как вы ее соблазнили? Или вы сначала женились, а потом легли в кровать со своей женой? Теперь она уже стара для вас? А со своей малолетней пассией вы уже легли в постель? Она приятно пахнет?

И тут не выдерживает кооптированный член бюро. Долго я молча наблюдал эту высокоморальную инквизицию, которая уничтожала моего лучшего старшину и неравнодушного человека. Но всему есть предел, я сатанею и обращаюсь сразу ко всем, не выбирая слов:

– Как можно так, не сняв даже сапоги, лезть в душу человеку? Какое партбюро может находиться в постели между мужчиной и женщиной? Что у нас разводы уже запрещены? Почему никто не поинтересуется, как служит, и как относится к порученному делу старшина Третьяк?

… Я знаю повадки этой стаи по своему комсомольскому прошлому в институте: она бросает жертву, и дружно набрасывается на осмелившегося выступить в ее защиту. После некоторого замешательства, Карандашов, а за ним и Пилюта, оставляют Третьяка и "переносят огонь критики" на меня. Основной мотив выступлений – моя молодость и горячность. О "политической близорукости" – пока – речи нет: я все-таки в числе немногих в части награжден боевым орденом в мирное время. А может быть – боятся. Как говаривал один из моих фюреров: "боятся – значит уважают"…

Судилище уже длится около трех часов. По предложению Пилюты продолжение "бюры" переносится на следующий день.

На следующий день власть на заседании полностью переходит в руки Пилюты. Начинаются вопросы к Третьяку совершенно неожиданные: о днях блокады, во время которой Эрик был совсем еще маленьким. Вопросы теперь задают почему-то об отце Эрика.

– Вы знали о том, что вашего отца привлекал СМЕРШ в качестве пособника фашистов во время блокады за распускание панических слухов? А может быть – он еще и подавал сигналы немецким самолетам?

Эрик сражен наповал. Он бормочет, что его отец был инвалидом, поэтому не мог служить в армии, но он работал и умер прямо на заводе от истощения, что он был очень порядочным человеком…

– И вы ничего не знаете о том, что он "привлекался"? И не знаете всех обстоятельств его смерти?

Эрик, потупившись, отвечает, что ничего не знал. Но видно, что он все-таки что-то знал по семейным преданиям от матери, которая сумела сохранить во время блокады живыми его и сестру. Тем не менее – Третьяк уничтожен. Пилюта победоносно посматривает на меня, дескать, теперь ты видишь, кого защищал? Опять начинаются "постельные" разборки…