Ещё вчера…
Шрифт:
– Ну что, посоревнуемся? Кто быстрей переплывет на тот берег?
Я честно признаюсь, что плаваю как топор, но на ту сторону переплыть смогу. Без всяких соревнований мы тихонько переплываем на пустынный противоположный берег, где раньше добывали известняк. Тут на камнях ничего не растет, и мы усаживаемся прямо на солнцепеке.
Федор Савельевич очень осторожно начинает речь издалека. Сначала – о том, что "люди влюбляются, женятся". Это – естественно и хорошо. Плавно переходит ко второй части доклада: что я, вроде, парень "ничего", и ни он сам, ни Мария Павловна, против меня ничего не имеют. В третьей части своего выступления Федор Савельевич кратенько обрисовывает
Я назвал наш разговор беседой. Конечно, это была не беседа, а монолог любящего и заботливого отца, его мольба перед жестоким хищником, которому просто самой природой предназначено отнять и съесть его любимого ребенка, его доченьку… Я мог только поддакивать его неотразимым доводам. В итоге: я твердо обещаю ждать до окончания четвертого курса… А что мне оставалось делать? Я очень хорошо понимал заботы и тревоги любящего отца. У меня в голове, конечно, были соображения насчет всяких разных волков, которые жаждут "схавать" моего ягненка. Да и вообще, время – не всегда наш союзник: может случиться, что "сменит не раз младая дева…". Эти мысли требовали просто "демонического" ответа: "Оставь ее: она – моя".
Но другие мысли удерживали меня от столь романтического выпендривания. Я – не всемогущий демон, а всего лишь младший офицер монтажной части ВМФ. И куда же я привезу свою "царицу Тамару"? У Демона в изобилии были хоть какие-то пещеры в преисподней, а меня – так даже с общежития выселили… Он обещал сделать свою Тамару царицей мира. А наше будущее место – не в "межзвездных эфирах", и даже не в "блистательном Петербурге – Ленинграде", а где-нибудь в сопках и на островах обширной Родины, где моя подруга будет жить в шалаше, и может стать только дамой местного гарнизона… Разве могу я подвергать девочку, совсем дитя, выросшую под крылом любящих родителей, таким передрягам своей собственной жизни?
Я сдался. Я отложил срок нашей совместной жизни на два года. Целых два года, за время которых могло случиться что угодно…
… Солнце уже припекало по-настоящему. Из цивилизованного берега нам начали кричать, что мы сгорели. Действительно: наши бледно-белые тела за время прений успели приобрести цвета пионерских галстуков.
Знову цвітуть каштани,
Хвиля дніпровська б'є,
Молодість мила,
Ти щастя моє…
Мы ненадолго расстаемся, и встречаемся с Эммой уже в Киеве. Я предусмотрительно выписал отпускной билет в Киев тоже. Меня без всяких препон принимают в большое общежитие военной гостиницы "Звезда", – она находится совсем рядом с площадью Калинина, – теперь это знаменитый по Оранжевой революции "Майдан Незалежності". Эмма поселяется на прежнем месте – у "тети" Лизы.
Мы бродим вдвоем по прекрасному городу, по его паркам и набережным. Толпы народа позволяют чувствовать себя в уединении. Еще хорошо – сидеть на скамейке в парке. Чтобы совсем уединиться – мы садимся в такси. Комфортабельные "Победы",
С первого сентября Эмма начинает посещать институт, и мне приходится забирать ее от тети Лизы, которая меня люто ненавидит. Но боится – значит уважает. Стоит мне посмотреть на нее, как она немедленно ретируется. "Воздыхатели" Эммы не появляются: тетя Лиза их, наверное, напугала моей мрачной персоной тоже…
Мы не можем не касаться нашего будущего, хотя оно видится в очень далеком тумане. Главная наша нерешаемая беда: нам негде жить. И тут мне в голову приходит одна идея.
– Слушай, Малыш (наверное, я обратился к Эмме как-то по-другому, но я в дальнейшем буду использовать именно это обращение: оно закрепилось у нас окончательно за долгие годы). Слушай, Малыш, дай мне в руки одно оружие для борьбы за наше будущее. Мой малыш вопросительно смотрит на меня. Я поясняю:
– Одинокого холостяка никто ни в какую очередь на жилье ставить не будет. Давай распишемся, получим об этом "бумагу". Для нас ничего-ничегошеньки не изменится. Для всех близких, и для себя тоже, – мы просто друзья, а не муж и жена. Но, вооруженный такой бумагой, я смогу обратиться к отцам-командирам: ребята, я теперь – женатый человек. Почему бы вам не подумать о жилище для семьи своего офицера? Вопросы жилья в Ленинграде решаются даже не годами, а десятилетиями. Так эти два года нашей разлуки хотя бы вычтутся из них…
Обсуждаем вопрос со всех сторон. Мой Малыш отважно соглашается "сочетаться со мной законным браком" немедленно, без согласия родителей. Уже потом она мне рассказала, что принять это нелегкое решение ей помогла бабушка Юзя.
О бабушке Юзе, матери Марии Павловны и нашем добром ангеле, стоит рассказать особо. Она жила в Виннице. С первой нашей встречи мы понравились друг другу. Эмма делилась с ней всеми своими заботами и мыслями. Бабушка говорила, что я "хороший хлопець, але, на жаль, в мене буде дві жінки, бо на бороді я маю ямку".
Перед отъездом в Киев Эмма рассказала бабушке, что папа и мама не разрешают ей выходить замуж, пока не окончит четыре курса института.
– А ти плюнь на їх заборони (запреты) і розпишись! А то загубиш (потеряешь) хорошого хлопця!
– Бабушка, какой же он "хороший", если у него две жены будет: на бороде-то ямочка!
– Яка дурна баба тобі про це казала? Плюнь на всі забобони (предрассудки, приметы, поверья), і розписуйся!
– Бабушка, идти против воли родителей?
– А вони мене дуже питали (спрашивали)? Пішли вдвох, тай розписалися!
Так, что у моей малышки тайное благословение все же было. У меня – его не было, но я уже давно был в "автономном плавании" и "судьбоносные решения" принимал сам.
Шестого сентября 1956 года мы пришли в бюро ЗАГС Сталинского района города Киев, – по месту временной прописки Эммы, и заявили миловидной усталой женщине, что мы хотим "сочетаться" законным браком. Ради торжественного случая мы приоделись: я был при эполетах, Малыш в самой эффектной черной блузке. Женщина (это была заведующая) оглядела нас: