Эрика
Шрифт:
Еще через день пришли на какую–то железнодорожную станцию. Их погрузили в товарные вагоны и закрыли, ничего не объяснив.
Аделина ехала в вагоне для охраны. Она могла выходить на остановках, но другие вагоны в течение трех дней никто не открывал. только потом из них вынесли умерших, разрешили людям набрать воды, и снова поехали.
Через неделю людей выгрузили из вагонов в степи. Аделина обнаружила в колонне много незнакомых людей, а многих прежних не нашла, в том числе маленьких детей и ее знакомую беременную женщину. И она подумала: «Если бы я
* * *
Прошло два месяца. От голода и нестерпимой жары колонна, в которую все время вливались другие депортированные, на глазах таяла. Хоронили прямо в ямах у дороги, разравнивая глинистую землю. Аделину, как врача не приглашали освидетельствовать мертвых, и она была уверена, что хотя некоторые из них еще дышат, их хоронят вместе с мертвыми. Она шла рядом с носилками, которые по очереди несли солдаты охраны. От них и от Степана шел густой запах мужского пота. Ее начинало подташнивать. Да и самой ей безумно хотелось вымыться. Наконец, не выдержав, на очередной остановке она сказала Степану:
— Пусть солдаты принесут колодезную воду, выкупают тебя и сами помоются, а то запах идет нехороший.
— Нет! — испугался парень. — Я не буду при тебе раздеваться.
Аделина уже чувствовала свою власть над ним и спросила:
— А я? Ты подумал обо мне? Не могу я, врач, неделями не мыться. Ты хочешь, чтобы мое тело покрылось болячками? Смотри, какая у меня нежная кожа! — она завернула рукав.
— Я еще не видел такой белой кожи! — проговорил пораженный Степан
— Ну вот, я не привыкла грязной ходить. Я тоже не привыкла раздеваться при всех, буду мыться прямо в платье: жара такая, что быстро обсохну.
Аделина повернулась к Степану спиной и, запрокинув голову, тряхнула густыми золотистыми волосами, освобождая их от заколки. Степан разинул рот. Она увидела, что к нему идет отец, и отошла в сторону.
Через некоторое время Степан и солдаты уже мылись в кустах, шумно обливаясь холодной колодезной водой. Потом развесили свою одежду по кустам и, оставшись в одном исподнем, с интересом наблюдали, как «врачиха» моется прямо в платье.
— Что стоишь, как вкопанный, — сказала она ближайшему солдату, — лей воду на голову.
Солдат послушно взял алюминиевую кружку и стал поливать:
— Ледяная же вода, — посочувствовал он.
— Ничего, сейчас согреюсь, — довольная ответила Аделина.
Степан уже ждал ее, чистый, переодетый: — Если бы не война, я бы не побоялся, что ты немка и взял бы тебя замуж. Пошла бы?
— Так война же, — уклончиво и грустно ответила Аделина. — Спроси отца, когда придем на место. Мне нужно будет привести себя в порядок. Не могу же я, врач, предстать перед начальством в этой одежде и в твоих ботинках. Кстати, они пришли в негодность. Я уже давно подошву подвязываю. А иногда снова хожу босиком. Ты не заметил?
— Заметил. Я думал, тебе так удобней. Может, мозоли натерла. А за солдатские ботинки не переживай: отец мне новые выдаст, так что в других пойдешь.
Прошел еще месяц. Степан сначала
Аделина подчинялась с удовольствием, но в то же время ей было стыдно перед изнеможенными женщинами и детьми, которые шли пешком. Она уговорила Степана попросить отца разрешить слабым время от времени присаживаться на подводу. Выслушав сына, отец заматерился: «Нашел кого жалеть — фашистов поганых».
Тогда Аделина сошла с подводы и пошла вместе со всеми.
Иногда Степан шел, прихрамывая, рядом с ней, хотя отец не разрешал напрягать ногу.
Однажды утром Степан с грустью в голосе сказал ей:
— Ну вот, сейчас и расстанемся. Увижу ли когда тебя еще?
— Как?! Уже? — удивилась Аделина. Она стала лихорадочно думать, как бы ей ухитриться привести себя в порядок: помыться, переодеться и переобуться. — Скажи отцу, чтобы сделал последний привал. Перед начальством в таком виде появляться нельзя. И мне принеси, пожалуйста, пару ведер воды.
Расчет Аделины оказался верным: отец Степана согласился с доводами сына. И теперь, вымывшись и надев тонкое белье, она выбрала из своих вещей лучшее платье. Легкий крепдешин охватил ее точеную фигурку, шелковый чулок ласково скользнул по ноге и сердце сжалось от тоскливой мысли: не для пыльной степи эти вещи! И новые модные туфельки, которые она вынула из сумки, должны были бы стучать каблучками по чистым тротуарам столицы, а не по грязной проселочной дороге. Внезапно из сумки что–то упало к ее ногам. Она наклонилась и с удивлением обнаружила в траве флакончик своих любимых французских духов. «Очевидно, я положила их машинально, когда в спешке собирала вещи», — догадалась она и снова с болью вспомнила о дочери. Но была еще надежда, что Бог услышал ее молитвы и не оставил ребенка.
Зашли в село. Здесь уже другие солдаты сгоняли немецкую колонну в строй. В этих краях еще не видали такой нарядной столичной девушки, от которой исходил волшебный, ни на что не похожий аромат. Солдаты обходили ее стороной, полагая, что к прибывшему этапу она не имеет никакого отношения.
— Живых много привел? — спросил отца Степана энкаведешник с петлицами майора, который оказался его знакомым еще с гражданской войны.
— Да, десятую часть. Остальные попередохли в дороге, — отвечал тот.
Старый охранник боялся, что сына уличат в связи с немкой. Для начала он велел подойти сыну. Тот стал, опершись на палку.
— Вот, немец удирал, а сын догнал его. И в драке тот колом ногу парню переломил. Немца сын застрелил, а сам пострадал. Но в госпиталь не захотел пойти. Через месяц здоров будет, не время по госпиталям отлеживаться.
— Ладно, отдыхайте. Я это отмечу в рапорте, — пообещал майор.
Степан подошел к отцу.
— Отец, сделай что–нибудь, чтобы Аделине полегче работу дали. Я так понял, их здесь оставляют в колхозе работать? Она же слабая. Отец, я люблю ее, — сказал умоляюще сын.