Эрика
Шрифт:
— Война началась с вашими немцами, — процедила сквозь зубы соседка.
Сердце у Аделины сжалось. Вот оно, предчувствие беды! Что же теперь делать? Вряд ли назад пойдут поезда. И Фридрих теперь не сможет приехать за ней. А к вечеру еще объявили, что граждане немецкой национальности должны собраться на следующее утро с самыми необходимыми вещами на площади для пешей эвакуации на Урал. Аделина пришла в ужас. Пешком с ребенком. Эрика никогда не дойдет! Мозг лихорадочно работал. В голове стучало: «В шесть утра, в шесть утра! Что же делать, куда деть ребенка? Спасти! Нужно спасти ребенка!
Аделина вбежала в дом, бросилась на колени и воскликнула:
— Господи, помоги! Что мне сделать для спасения ребенка? Ей ведь только три года! — И тут пришла спасительная мысль. «Телеграмма! Послать телеграмму сестре Фридриха! У нее русская фамилия. Лизу не станут трогать. Ее мужа, наверное, уже призвали… Скорей на почту, — подгоняла себя Аделина. — если она сейчас еще не закрылась». Она схватила на руки Эрику и побежала, прижимая ее к себе и сдерживаясь, чтобы не плакать. Почта работала. Телеграмму у нее приняли. Тогда она побрела домой, ни на минуту не оставляя руки Эрики. Та ничего не понимала, ей хотелось резвиться.
Аделина не спала всю ночь, она молилась, чтобы Лиза получила телеграмму и забрала Эрику. Она плакала и смотрела на личико спящей дочери, как будто хотела наглядеться на всю жизнь. Потом целовала ее и в слезах снова и снова молила Бога защитить дочь.
Утром Аделина постелила Эрике на полу, перенесла ее спящую, налила в тазик молока, накрошила туда хлеба, привязала дочку веревкой за ногу к шифоньеру. Эрика проснулась и спросила: «Мама, ты куда?» Она встала и хотела подойти к маме, но сделала шаг, упала и увидела, что мама привязала ее к шифоньеру, чтобы уйти без нее. Эрика захныкала. Аделина бросилась к дочери, прижала ее к груди, захлебываясь слезами, стала уговаривать ее:
— Поспи, дорогая, скоро придет Лиза. Она тебя возьмет к себе. А война кончится, я тебя заберу, и мы вместе с папой поедем домой в Москву.
Она в последний раз прижала к груди ребенка, поцеловала, схватила свои вещи и, задыхаясь от слез, выбежала за дверь. Потом трясущимися руками закрыла ее ключом и положила ключ на условное место, о котором сообщила Лизе в телеграмме.
Некоторое время до нее еще доносился плач дочери, разрывая ей сердце. Она побежала бегом, потому что опаздывала.
* * *
Немцев набралось двадцать три человека, взрослых мужчин среди них уже не было. Старики, дети малые да женщины, среди них две беременные.
У Аделины с собой было немного вещей: только лучшие платья и туфли. Остальное должен был привезти муж. Она припудрила нос и заплаканные глаза, надежда ее не оставляла. А вдруг оставят здесь? Подошла к молодому военному в форме НКВД и сказала, что она — врач из Москвы, приехала только на несколько дней, что должна быстро вернуться, чтобы работать в госпитале.
— Там
Молодой энкаведешник на минуту опешил. Приказ о выселении и отправлении этапом касался местных немцев. И он не знал, как быть.
— Разве вы тоже немка? — удивился он, улыбаясь ей в ответ.
— В чем дело, сынок? — сурово спросил пожилой командир, старший по званию.
— Да тут врачиха из Москвы, немка. Может, ее отправить назад поездом? Ей же раненых лечить надо, — ответил сын.
— Каких раненых?! Ты соображаешь, что говоришь? Она же нарочно просится назад, чтобы сбежать. Что она здесь делала? Догадайся!
Молодой охранник удивленно молчал. Он не догадывался. Тогда отец поучительно сказал:
— Знала она, что война будет. Вот и перебралась из Москвы им навстречу. Шпионка эта стерва. Такие красивые всегда шпионки. А бумаги ее липовые. Но ничего. Получен приказ гнать их пешком. Будут идти, пока мы не устанем. А кто не будет успевать, есть приказ расстреливать. Никто никого носить на руках не будет. А эту, может, и связать придется. Молодая и прыткая. Еще улизнет. Документы забери у нее.
Молодому охраннику Аделина приглянулась. Он заступился за нее:
— Да не сбежит. Заставлю рядом идти — и пойдет.
— Ну смотри, — согласился отец.
Между тем к старшему все подходили и подходили женщины с детьми и забрасывали его вопросами. Он сурово крикнул:
— Отставить вопросы, граждане немцы! Вы теперь вне закона до конца войны и, может быть, до конца жизни. Марш вперед и без разговоров в строю. Там впереди нас ждут другие колонны. Будем в пути соединяться.
По пути народу прибавлялось. Многие плакали. Аделина даже плакать не могла. Она поняла, что если будет постоянно думать, что Лиза не приехала и не забрала Эрику, то ее, Аделины, надолго не хватит. Надо верить, надо верить в Бога, уговаривала она себя, шла молча и молилась.
Молодой охранник не отпускал ее от себя и даже пытался заговаривать с ней. Только однажды, чтобы не разозлить его, она призналась, что ребенок остался дома взаперти один. Она должна была хоть кому–то сказать это.
— Да кто–нибудь зайдет в дом или услышит плач и придет. Окно–то хоть открытым оставила?
Аделина вспомнила, что действительно не закрывала окна, и немного успокоилась. Да, Эрика будет плакать. По ночам там тихо и все слышно далеко. Придет кто–нибудь. Не звери же. Пусть сдадут в детский приют. Только не в этой колонне…
Охранник будто подслушал ее мысли и сказал:
— А здесь она не дойдет, нам не велели никого жалеть. Вы теперь враги народа. Но про тебя я не говорю. Не повезло тебе.
— И ты тоже будешь стрелять в женщин и детей? — удивилась Аделина.
— Ну, я может и не буду, а у отца рука твердая. Он в гражданскую еще рубил всех подряд. И он на это дело злой, не то что я. Он всегда говорил, что я слюнтяй. Да ты не бойся. Я тебя в обиду не дам. На, пожуй хлеба, а то только неделю идем, а у тебя уже синяки под глазами. Я тебе потом тушенку дам. На, ешь. Слушай! Сколько тебе лет, восемнадцать?