Эрика
Шрифт:
— Ну–ну, — поймал Попов взгляд князя и спросил: «А за сколько сапоги мне приличные сошьешь?»
— А за сколько надо?
— Три дня у меня здесь инспекционная проверка. День прошел, еще два осталось.
— Хорошо. Помойте сапоги, я мерку сниму.
— А может, я разуюсь, а ты с ноги снимешь мерку?
— Он, видите ли, от рождения брезгливый, сами знаете, товарищ инспектор, какие эти князья, но мастер он — будь здоров. Извольте в баньку сходить со мной. У меня и березовые венички есть… А потом придем,
— Хорошо, — согласился Попов, искоса наблюдая, как работал заключенный.
Начальство вышло за дверь. А Александр подумал: «Странные рожи у этих красных командиров, прямо как у уголовников».
И он вдруг узнал в Попове того мальчишку красноармейца, с которым он встретился в гражданскую войну. Да, это точно пьяница Толян! Интересно, сколько зла он еще принес людям? Тут он вспомнил рассказ Толяна, как тот утопил своих сверстников из зависти и ненависти.
Чуть позже солдат принес начищенные сапоги Попова.
— Они сами в баньке, значит, — сказал он.
Александр взялся за работу, и за сутки сапоги были готовы. Только странным ему показалось, что никто — ни Санька, ни Володька, ни даже их мать — ни разу к нему не зашли. Еду казенную солдат приносил и молча уходил. «Что–то недоброе происходит», — понял князь и ждал.
Попов пришел пьяный в сопровождении начальника, который, наоборот, был трезв и как–то сник. Он явно заискивал перед Поповым, помогая тому натягивать новые сапоги.
— Не жмут? — спросил он инспектора.
— Хороши, спасибо. Я в долгу не останусь, — ухмыльнулся Попов и повернулся к начальнику. — Какой рапорт написать начальству? Хороший?
— Ну, конечно, Анатолий Севастьянович. Разве мы вас плохо принимали?
— Нет, приняли хорошо, — растягивая слова, ответил Попов, а потом добавил: — Вот ты, князь, сапоги мне пошил. Обул вроде меня. И я тебя «обул». В бане бабонька, ох аппетитная, мне спинку веником… Потом я ее… Понимаешь, о ком говорю? На руках вынес ее из бани… Бабам, знаешь, какой буйвол нужен? Я ее там уходил…
В глазах Александра появился стальной блеск. Левая рука потянулась к сапожному ножу. Он все понял. Еще секунда… Но начальник бросился к нему и повис на руке.
— Миленький, не погуби. Бабе ничего не сделалось, — лихорадочно шептал он на ухо Александру, затем повернулся к Попову. — Анатолий Севастьянович, пойдемте. Сапоги вы взяли хорошие, идемте выпьем…
Прикрывая собой Попова, начальник торопился к выходу, оставив Александра в ярости. Это напомнило ему, что его гражданская война еще не окончилась.
На следующий день, когда уехал Попов, охранник пришел с горькой вестью: дочка начальника повесилась, и принес записку от нее.
«Сашенька, дорогой, — писала Санька. — Он вынудил меня пойти с ним в баню. Грозился расстрелом тебе, отцу,
На похороны его не позвали, и никто из Санькиных родных Александра не навещал. Только охранник снова принес записку, уже от Володьки. Записка была на немецком: «Дядя Саша, ты знаешь о нашем горе. Отец боится за меня и запретил к тебе временно ходить. Записку уничтожь. На воле такое творится! Всех сажают как изменников Родины. Только и ждут люди доноса. Маршалов объявили изменниками. Все. Пришлю весточку, если что. Володька».
Через несколько дней Александра вызвали на допрос. За ним пришел незнакомый конвоир.
— Что еще случилось? — спросил угрюмо Александр.
— Не велено разговаривать. У нас новый начальник теперь, — и шепнул, — начальник с женой и сыном арестованы за измену Родине. И вам плохо будет.
«Это Попов! — догадался Александр. — Ладно. Жив останусь — расквитаемся».
На допрос он пришел совершенно спокойным. Допрашивала его «тройка», и она же судила. Александр взвешивал каждое слово. Он боялся чем–нибудь навредить Санькиной семье.
— Сам все расскажешь, Гедеминов, или нам найти средство развязать тебе язык? — спросил угрожающе чекист.
— Сам расскажу, — ответил Александр, — все, что знаю.
— Так какие сведения и кому передавал за границу?
— Единственный раз попросил передать моей семье, что я жив. Сапоги шил начальнику и всей его семье. Ну, а дочка его приставала ко мне: научи, научи чему–нибудь. На рабфак хочу, чтобы на врача выучиться. Память у нее плохая была. Не мог я ее научить. Но любила она меня, баба же, как откажешь? Да и я был неравнодушен к ней.
— Ну, а парня чему ты учил?
— Мальчишки все мечтают стать летчиками, а этот бредил Чапаевым. Все хотел, как Чапаев, в красные командиры. Я его учил верховой езде. Какой же командир, если на лошади держаться не умеет?
— А еще чему учил? — продолжал спрашивать следователь.
Александр подумал: «Все равно все выяснится. Надо говорить полуправду» — и сказал:
— У него в школе с немецким туго, потому что память плохая, так я с ним разговаривал по–немецки. Это облегчало ему учебу. И математике учил.
— И математику можешь преподавать? — спросил снова главный.
— Да. Когда я воевал в армии генерала Дончака, меня учили, чтобы я мог потом дальше учиться. За эти годы в лагере я многое усвоил. У меня в мастерской на полках книги по философии и высшей математике.
— Он еще и хвастается, что воевал в армии Дончака, — сказал сидящий за столом.
Старший по званию прервал его:
— По крайней мере не врет. Ладно, уведите. Пусть работает. Его мы отправим в Карлаг. Пользы от того, что расстреляем, не будет, мастер он на все руки.