Эрика

Шрейн Марта Албертовна

А Римма продолжала:

— Слово имеет комендант общежития Федосеева Анна Григорьевна.

Нюра встала, довольная, что ее назвали полным именем, и сурово оглядела зал. Потом нашла глазами Эрику и начала говорить:

— Ни для кого не секрет, что наши общежития — рассадник разврата. Посмотрите, что там делается по вечерам? Толпы парней у дверей общежитий. Когда ни сделаешь девушкам замечание, всегда норовят тебя же и оскорбить. А мы, между прочим, воевали не для того, чтобы молодежь вела себя так недостойно.

Кто–то из девушек выкрикнул:

— А

мы не просим их стоять у общежития. Пришлите милицию и разгоните. Нам это надоело. Пусть научатся назначать свидания где–нибудь в другом месте. А то стоят с вечера, ни пройти, ни проехать. Чего зря врать на Ирину? Да она вообще ни с кем еще не встречалась. По себе, Нюрка, о нас судишь!

— Сама фронтовая сучка была! — добавил еще чей–то разъяренный голос.

Римма громко сказала:

— Кто это сказал, встаньте. Или боитесь? Тогда молчите и не перебивайте. Тетя Нюра, рассказывай дальше все, что видела и слышала.

— Я расскажу, — пообещала Нюра и начала: — Вы тут за нее заступаетесь, за эту тихоню. А она с мужиками по ночам чердаки, как кошка, обхаживает. — И рассказала все, что ей было известно, и в свидетели привела сидящих в президиуме. — Вот все видели, как она прыгнула к нему на лошадь в обед, в дождь, потому что развратная. Ей и в дождь невтерпеж. Пусть попробует отказаться.

Сначала Эрика испугалась. Оказывается, тетка Нюра их выследила. Потом, когда дело дошло до оскорблений, она покраснела до слез. Ей хотелось убежать из зала. Нюра говорила так убедительно, что зал молчал. И это невозможно было опровергнуть. Эрика совсем растерялась. Кто–то выкрикнул:

— Пусть Ирина сама расскажет. Что зря на девчонку врать!

Эрика не умела защищаться. Ее выставляли на позор перед всей молодежью. Это было самое страшное. Римма сказала:

— Что ж ты, Рен, сидишь? Выходи к товарищам по комсомолу и честно расскажи, как ты дошла до такого разврата. — Эрика встала. — Сюда проходи и встань лицом к залу. Пусть посмотрят на твое смазливое бесстыжее личико и увидят, что за этим кроется. А то все носятся с ней: «Куколка!» А она вон какая куколка оказалась, — говорила Римма с расчетом на Женю. Парень сидел, опустив голову.

— Выходи, выходи, — снова сказала Римма, и Эрике пришлось выйти.

— Говори, Ирина, не молчи. Что у тебя там было? — крикнул кто–то с места. — Врут, небось, все или прибавили на 99 процентов?

И Эрика заговорила:

— Спросить об этом имеют право только мои мать и отец, а их здесь нет. Это мое личное дело. Я не собираюсь никому давать объяснений. И никого я не опозорила, а фабрику тем более.

— Было что? — снова спросили с места.

Врать Эрика не хотела и просто сказала:

— Все было. — И подумала: «Я же действительно целовалась. Если это хотят знать, то пусть знают».

И Эрика направилась к выходу. Но Попов быстро встал из–за стола и, хромая, повел ее на место.

— Еще не все сказано. Тебе стыдно? Пусть другим будет наука.

Эрика выдернула руку. Она возмутилась

такому насилию. И кто бы говорил? Человек, который изнасиловал свою собственную дочь, довел ее до могилы. И он еще говорит о морали. Эрика с таким презрением посмотрела на Попова, с таким омерзением, что он понял: «Ей известно все». И над этим он должен поразмыслить.

— Посмотрите, пожалуйста, — возмутилась Нюра, — раньше хоть стыдились, если их поймают на месте преступления, а сейчас прямо признаются.

Встала Римма и сказала:

— Я думаю, это плевок в лицо всем нам. И потому предлагаю исключить Ирину Рен из комсомола и из училища.

Зал молчал. Тогда Римма предложила голосовать:

— Кто проголосует против или воздержится, мы это запомним и пощады в случае оплошности не ждите. Голосуем. Кто за то, чтобы исключить Ирину Рен из комсомола и из училища?

Неожиданно Попов сказал:

— Я как парторг считаю, постановка вопроса неправильная. Во–первых, так просто из комсомола не исключают. В конце концов, она не враг народа, а только враг самой себе. Надо дать ей выговор. А во–вторых, из училища не исключать, а отстранить на три месяца и перевести ее в хоздвор, ко мне, на самую унизительную работу, развозить резиновые отходы по домам. У меня как раз старик–чеченец уезжает на Кавказ. Я думаю за это надо голосовать.

Эрика испугалась: «Что он задумал?!»

Встала председатель месткома и тоже произнесла речь:

— Я думаю, Рен, это твое счастье, что ты несовершеннолетняя, оступилась. А вот работала здесь Катька Квашнина, так ее за такое же поведение выгнали по волчьей статье, и она, как собака, по углам валялась, а потом и в тюрьму попала. Я поддерживаю предложение парторга. Пусть закручивает хвост лошади да убирает конюшню, пока не поумнеет. А не возьмется за ум, пусть пеняет на себя. На вокзале валяться пьяная будет, как другие детдомовские.

Снова встала Римма:

— Кто за то, чтобы объявить Рен выговор по комсомольской линии и ходатайствовать перед администрацией училища о переводе ее на хоздвор сроком на три месяца, прошу поднять руки. Активней. Активней, пожалуйста. Большинство. Собрание считаю закрытым. Все свободны.

Эрика первая выскочила за дверь. Она побежала в сторону озера. Ей нужно было побыть одной. Самое худшее для нее было то, что узнают мать, отчим и Мария Ивановна с мужем. Вот кто для нее настоящие судьи. Даже им она не сможет ничего объяснить. Эрика вспомнила об отце. «Конечно! — подумала она. — Ему я могу все рассказать, он поймет. Только отец почему–то давно не приезжает. Странно, почему? В воскресенье я сама поеду к нему. Он даст мне совет, успокоит. Надо только пять дней переждать. А к ним, — Эрика имела в виду мать и отчима, — я больше просто не пойду и ничего объяснять не буду. Правда, денег нет. До получения стипендии четыре дня. Но четыре дня можно просто пить воду, чтобы не голодать», — решила она. И прогуляв у озера до темноты, пошла спать в общежитие.