Эра Броуна
Шрифт:
Это случилось с Сувой около пивного ларька на углу Сталинградского проспекта и улицы Кеннеди. Цедя из пол-литровой баночки от века разбавленное пиво (в приличные заведения клошаров не пускали), он вдруг почувствовал, что банку кто-то вырвал у него из рук – вернее, она просто испарилась. В горле уже не было и следа пива, а в желудке – той, приятной тяжести, что скоро начнет переходить в изнурительную отрыжку. Да и пивной ларек, сотворенный в стиле Пизанской башни, куда-то безвозвратно исчез. И самое странное, Сува сейчас прочно сидел на стуле и тупо смотрел на свою
“Неужто я отрубился и уже в вытрезвиловке? – Ужас охватил его и теперь медленно проникал во все поры кожи. – Но не с чего ведь! Не с чего, мать-перемать!.. Знать, теперь одна дорога – на сто первый…”
Он долго не мог расчухать, что для медвытрезвителя здешняя обстановка ну никак не подходит, да и сидящие в зале хорошо одетые мужики в наушниках вовсе не похожи на зацапанных копами алкашей. Люди эти сидели перед выстроившимися в ряд пультами, уставившись в мерцающие экраны локаторов, и постоянно открывали рот, будто что-то говоря, но голосов их не было слышно. “Как рыбы в аквариуме”, – подумал Сува. Он прекрасно видел красные блямбы наушников, но почему-то не мог сообразить, что и на нем надеты такие же – все дело в этом.
И тут, словно проткнув наконец ватную пробку, кто-то надсадно проорал ему в ухо:
– Земля! Земля! Почему не отвечаете?! У меня горючего – на один круг! Земля, это борт 14-32!..
Только сейчас клошар убедился, что попал в диспетчерскую какого-то аэропорта. Он вдруг совершенно ясно понял, что очень даже просто может угробить этот самый “борт 14-32”. Господи, спаси!.. Первым делом снял наушники.
– Слушай! – крикнул соседу справа. “Достучался” до него, лишь дважды сильно дернув за рукав. – Мне совсем хреново. Пусть меня заменят! – От волнения он даже не заметил, что голос его весьма странен.
– С ума сошел! Есть же главный!.. – воскликнул сосед и тут же снова спрятал ухо под красной блямбой.
А Петр тем временем отодвинул стул, встал и побрел куда глаза глядят. Главное было побыстрее выбраться из этой ловушки. Полукруг разноцветных мужских спин вскоре остался позади. На туалетную комнату Сува натолкнулся совершенно случайно. Ши-икарная, надо сказать, была комнатенка: тут тебе и душевые кабинки, и номерные шкафчики с личными причиндалами, большущие зеркала, ну и, само собой, кабинки “главного калибра” – и притом все чистенькое, аккуратненькое, аж блестит. Какие-то непонятные кнопки, панели, всякие там никелированные ручки-дрючки. Да' и размеры впечатляли: метров сто квадратных – никак не меньше.
Пока Сува осматривался, в дверь комнатищи влетел взъерошенный тип в белом халате с каким-то серебристым металлическим чемоданчиком в руке.
– На что жалуетесь? – подскочил к Суве, словно хотел укусить,
– А счас посмотрим…– буркнул тот и шагнул к ближайшему зеркалу. – Вот тут в чем дело! – ткнул пальцем в свое-чужое изображение, которое совершенно ничем не напоминало милый сердцу лик Петра Суваева. – Не я это! Ну не я, и весь сказ! – Ему от этого свинства даже вдруг как-то весело стало.
– Значит, не вы, – слегка опешил врач. – А кто же тогда?
– Черт его знает!..
– Ну а
– А как должны? – попытался перехватить инициативу клошар.
– Вот именно “как”? – продолжал наступать доктор, оттесняя Суву к дверям ближайшей кабинки. Рано или поздно на крышку унитаза загонит.
– Вам помочь? – просунулась в дверь еще одна голова. Доктор обернулся, и Сува, воспользовавшись моментом, выскочил на свободное пространство, где была возможность для маневра.
– Ваш коллега сильно переутомился и забыл, кто он и что он, – с кисловатой улыбкой ответствовал доктор. – Может быть, хоть вы убедите его, что он – это он, а не моя тетя Имельда Марковна?..
Суве было совсем не смешно. Шансов справиться с двумя мужиками у него совсем немного.
– Ты чего, Коля?! – выпучила глаза просунутая в дверь голова. – Крыша поехала? Смена ведь только час как началась…
– Я вам не Коля, любезнейший, а Петя, – со злостью ответил Сува и, огибая доктора по дуге, ринулся к двери.
Тот попытался подставить ему ножку, но новое Суваевское тело мгновенно среагировало. Потеряв равновесие, эскулап выронил свой чемоданчик, и там что-то жалобно звякнуло. Очевидно, стекляшечки побились…
Тело диспетчера уже вплывало в дверь, Сува нырнул головой вперед, и они кубарем покатились по коридору. Парень, похоже, крепко стукнулся затылком об пол и потому не смог оказать достойного сопротивления. Клошар вскочил на ноги и побежал.
И все-таки скрутили, “демоны”. Навалились разом и усадили на пол, прижали руки к корпусу, потом завели их за спину и стянули ремнем. На ногах тем временем угнездился какой-то десятипудовый бугай, и Сува даже не мечтал согнуть колени.
Потом его подняли, хорошенько при этом встряхнув, и куда-то поволокли. Петр делал вид, что совсем обессилел – еле волочил ноги, но, улучив момент, когда хватка немного ослабла, боднул одного из конвоиров головой в подбородок, другого ударил каблуком по коленке и, освободившись (руки по-прежнему за спиной), бросился вперед по коридору. Подсечка… Трах! Искры… искры из глаз…
Он лежал на асфальте у стены кирпичного дома. Рядом стоял пяти-шестилетний сопляк с лопаточкой в руке.
– Дяденька, вы ушиблись?.. Вы ушиблись, дяденька? – как заведенный повторял он.
Сува потрогал языком зубы – целы, облизал губы – тоже в порядке, и тогда промямлил:
– Спасибо, милый. Ничего… Все уже хорошо. Вот сейчас встану и домой пойду…
– А одна тетенька побежала полицию вызывать, – участливо сообщил мальчонка.
И Сува почувствовал, что надо делать ноги. А они у него пока еще были…
Гуня глянул на Тимофея Михайловича. Тот смотрел куда-то в сторону и ковырял носком ботинка газон. Этот привычный, безнадежно приевшийся, но и ставший таким родным и понятным газон. Намедни порезвившись на Пустыре и уже приближаясь к дому, Догоняй подумал: “Возвращение на круги своя”, подумал, именно увидев в разрыве меж пятиэтажек пожухлый, а местами и вовсе вытоптанный до полного облысения газончик.