Эпиталама
Шрифт:
— Ну что вы! Альбер! — воскликнула госпожа Катрфаж, не глядя на дочь. — Ведь вы будете приходить к нам иногда?
— Увы, мадам, лишь иногда. Я уже вышел из возраста игр. Но я предлагаю вам кандидатуру моего друга Кастанье.
— А! Кастанье! Он очень мил. Это друг Реймона. Говорят, у него великолепная квартира.
— Да, мадам, этот сирота очень неплохо устроился.
— Крупное состояние, кажется, — сказала госпожа Катрфаж.
Она повернула голову к господину Пакари, который приближался к ним, подтянутый, свежевыбритый и отдохнувший, во фраке,
— Похоже, ваш сын слишком занят, чтобы играть в теннис, — сказала она, улыбаясь.
— В самом деле? — промолвил господин Пакари, протягивая руку Одетте. — Я этого что-то не замечал.
Альбер постоял недолго, молча и неподвижно, рядом с отцом, потом отошел, словно его позвали. Он направился в большой зал, слушая вальс и внутренне легонько покачиваясь в такт музыке, и проследил глазами за розовым платьем мадемуазель Дюброка, которая легко кружилась среди подпрыгивающих и толкающих друг друга пар. Он оказался лицом к лицу с Дютрие. Мужчины пожали друг другу руки и разошлись, не обменявшись ни единым словом. Альбер пересек гостиную; разглядев поверх голов эгретку госпожи Селерье, он вернулся назад. Вдруг он увидел мадам Руанар, и ему показалось, что она направляется к нему; он тут же остановился, опустил глаза, а потом вышел через дверь, ведущую в вестибюль, где Тальен, стоя перед темным сооружением из шляп, надевал пальто.
Когда он вернулся домой и зажег в прихожей свет, то, посмотрев на поднос, по конверту сразу узнал письмо Берты. Еще не успев снять шляпу, он торопливо вскрыл его, быстрым взглядом радостно и удивленно пробежал страницы, потом сунул в карман фрака и только тогда спокойно снял пальто.
Он вошел в свою комнату, снял фрак, надел коричневый шерстяной пиджак, уселся за стол, пододвинул к себе лампу, взял письмо и стал медленно его читать.
Каждое слово удивляло и очаровывало его; словно впервые слышал он голос этого молчаливого ребенка. Он открывал для себя глубину мысли, изящество языка, настоящую женщину, о существовании которой он и не подозревал.
Кастанье позволил уговорить себя пойти вместе с Альбером к Катрфажам поиграть в теннис, хотя он терпеть не мог спорт.
— У вас нет ракетки! — крикнула Одетта, не прерывая партии.
— Я сегодня не буду играть, — сказал Альбер. — Просто посмотрю на вас.
Он сел на скамейку возле кабинки, где игроки оставляли обувь, затем встал, чтобы представить Кастанье Берте.
— Одетта вне пределов досягаемости. А вы, мадемуазель, не играете? — спросил Альбер.
— Я отдыхаю, — ответила Берта.
— Малышка Мерседес тебя позабавит, — вполголоса сказал Альбер, оборачиваясь к Кастанье. — Очень бойкая девчушка.
Он церемонно обратился к Берте:
— Я прошу вас сделать одолжение и представить меня Рокберам.
Сохраняя почтительную позу, он добавил шепотом:
— Вы написали мне изумительное письмо.
Он прошел вдоль окружавшей корт высокой железной сетки, потом приблизился к Берте и сказал, подбирая мяч и кидая
— Так странно видеть вас здесь, на этом корте, совсем как в Фондбо. Мне кажется, что я вас знаю очень и очень давно. Четыре года, если не ошибаюсь. Вы помните, когда я увидел вас в первый раз? Я гулял с господином Дюкроке…
Берта готовилась к игре и, поставив ногу на скамейку, завязывала сандалию.
— Послушайте, — сказал Альбер, садясь на скамейку. — Не хочу я больше сюда приходить. Эта роль постороннего меня тяготит. Я лучше подожду до Нуазика. Буду довольствоваться вашими письмами. Хотя это так долго, все зимние дни, все весенние дни…
Берта повернула голову в сторону Одетты. А Альбер продолжал:
— Мне кажется, нам было бы легко встречаться там, где я вам предлагал.
Берта смотрела на Кастанье и, казалось, не слышала, что говорит ей Альбер.
Потом с непринужденным видом произнесла вполголоса, но отчетливо:
— Приходите во вторник в шесть часов в сквер.
Альбер ждал Берту на перекрестке маленьких пустынных улиц. Он заметил ее в тот момент, когда она проходила под фонарем.
— Уже совсем холодно, — сказал он, ведя Берту к скамейке.
Он расстегнул застежку на запястье Берты и осторожно снял с нее перчатку.
— Вам не холодно? — спросил он, держа ее руку под своим пальто и нежно пожимая. — Для влюбленных зима будет слишком суровая.
Когда Берта появилась, Альбер сразу же заметил, какой она выглядит уверенной, и ее спокойный вид насторожил его. Он сказал вдруг:
— Мы очень виноваты, или, точнее, я очень виноват, и мне нет оправдания. Когда-нибудь нам придется расстаться. Вы должны будете забыть меня. Может случиться так, что однажды вы пожалеете об этих мгновениях.
— Что вы хотите этим сказать?
— Я хочу сказать, что позже, когда мы вынуждены будем расстаться, если вы меня не любите, я стану помехой вашему счастью…
— Не беспокойтесь обо мне.
Альбер обнял Берту одной рукой и прижал к себе.
Какой-то мужчина шел по тротуару, и они смолкли, прижавшись друг к другу и превратившись в одну черную тень.
— Он нас не заметил, — сказал Альбер.
И продолжил разговор:
— Что вы сегодня делали? Вы идете от Алисы Бонифас? После обеда у вас был урок? И теперь вы возвращаетесь. А перед ужином вы будете еще заниматься у себя в комнате? Я хотел бы сопровождать вас до самой вашей комнаты. Расскажите мне, как проходит ваш вечер.
— Ничего интересного. Мама скажет мне: «Ты возвращаешься очень поздно». А я отвечу: «Я возвращаюсь, как обычно». Потом мы будем ужинать.
— Вы написали мне очень красивое письмо о своей матери. Я знаю, как трудно жить со своими близкими. Их слишком легко понимаешь; по крайней мере считаешь, что понимаешь. Было бы хорошо стараться не судить их, а только любить, даже пусть немного слепо, из страха ошибиться.
— Вы добрый…
— Нет.
— Точно, вы добрый, — сказала Берта и сжала его пальцы, пытаясь разглядеть в темноте его лицо.