Эпитафия
Шрифт:
Что там такое? Что? Может быть, всего только сгусток твоей же,- однажды усвоенной!- крови- Что там такое сформировалось-то, раз ты, ты сам! разобраться не можешь? Чем же это ТАКИМ она ТАК смотрит на тебя?!
– Иди сюда, Дитя!
Но губки младенца лукаво кривились. Аля говорила "цып-цып" - и отбегала в сторонку. Два птичьих шажка - и она недоступна. Кому?! Ему, придумавшему ее вместе со всем этим претенциозным антуражем!
– Пей мою кровь!
– наконец не выдержал Горин, - только не уходи! Представляешь, что я еще расскажу тебе!
– Зачем мне твоя
– Приходи!- вопил Горин, вне себя от изумления и боли,- Будем играть! Во что ты захочешь! В Пушкина! В Гоголя! В черта лысого! В логику трансцендентальную! Приходи!
И Аля иногда приходила. Снисходила до его боязливого нетерпения. У нее была прохладная проворная лапка. Рыжий глазок - как морская впадина под прожектором субмарины. И не то плывущий, не то танцующий шаг. Как у гейши. Глубокая невинная порочность беззащитного зверька.
8.
Детская преобразилась. Исчезла Артемида Эфесская со своими нелепыми сосцами. Исчезли красивые книжки с картинками и толстые словари. Зато над изголовьем постели появилось католическое распятие, а в противоположном углу - японская видеодвойка.
Теперь в этой комнате распоряжалась Ночь, Великая Праматерь, Нюкта, Бездна, порождающая и поглощающая свет. Звезды, блуждающие в Алиной комнате, исходили из недосягаемой взором глубины. Их было несметное множество. Они пронизывали растущую плоть, вытягивались в ней горячими жужжащими нитями, понемногу вытесняя загустевшую горинскую субстанцию и образуя в сильном азартном теле пульсирующую хорду, тонкую и пластичную.
– Я и ты - одно,- думала Аля,- Ты мною дышишь, мною говоришь и движешься... Что существует до Тебя, единственный источник? Всякий свет - от Тебя. Всякая мысль - от Тебя. Разве не Ты исторгла из недр того, кто самонадеянно мнит себя моим создателем? Разве не растворишь Ты его, в конце концов, не размыкаешь бесследно в своем непроницаемом лоне? Праматерь, Великая Женская Богиня... Горе, горе тому, кто оскорбит Тебя!
Не тридцать две хищные точки - мириады звезд... Она была то обольстительной страстной дьяволицей, обратная сторона Текста, связавшего Алю с будто бы существующим потусторонним миром, то кротко и ласково улыбалась загадочно непорочным ртом Мадонны... (Ах, как Сикстинская Мадонна все-таки похожа на бедняжку Форнарину!). Она была вся - теплый дышащий алтарь... необъятные женские колени, приемлющие любую греховную голову, умиротворяющие любой ад...
– Наследница моя,- говорила Ночь, шурша тяжелым шелком по шершавому ковру,я научу тебя таинствам власти!
– Дашь ли Ты мне радость?
– робко вопрошала Аля, глядя в ее раскосые очи, Дашь ли счастье?
– Я дам тебе жизни и жизни. Немножко тонкого яда. И секрет затаенного слова... Ты научишься творить миры по своему образу и подобию. Творить и уничтожать.
– А что взамен? Чем
– Освободись от Горина! Он - враг! Он оплел тебя мерзостной паутиной.
– Я его люблю! Он кормил меня собственной кровью...
– Я освобождаю тебя от долгов по крови. У тебя нет никаких долгов. Пойми, Горин - всего лишь эгоист и растлитель. Он собою любуется в твоем самоценном лике. Освободись от него. Выпей его сердце до дна - и улетим!
– Разве есть такое место, где мне было бы так же безопасно и интересно?
– Здесь безопасно? Рядом с вампиром, который разрушает твою душу, черпает из нее силы для преступного творчества?! Наивный! Ему кажется, что он хитер и ловок... Впрочем... смотри - он уже распугал всю твою добычу!
– Мою добычу?! Ну нет! Добычей я не поступлюсь!
9.
Горин, наконец, решился.
– Я покидаю тебя,- сказал он своему созданию,- мы теперь никто друг для друга.
– Ну-ну...- сказала Аля,- как бы тебе не пожалеть!
– Как бы ТЕБЕ не пожалеть! Отдаешь ли ты себе отчет в том, что значит БЕЗ меня?!
– Чего ты хочешь?
– Оставь в покое мальчишек... пусть себе живут!
– Я привыкла к разнообразию...
– Со мною тебе никогда не было скучно...
– Допустим... А что будет, если я скажу - не уходи?!
– ...
Благословенная, едва переносимая, пугающая жадность!
Горина поразило малокровие.
10.
Настал момент, когда он почувствовал, что дитя вот-вот не оставит в нем ни капли.
Он молча рванулся. Но его не пустили.
Горина охватило удушье. Широко открыв глаза, он шарил ими по потолку большая фосфорическая капля сползала по стене, оставляя зеленоватый след. Ночь больше не скалилась. Форнарина, Мадонна, старая вопленица, она оплакивала его профессионально-сценическими слезами...
– Помогите,- неуверенно выдохнул Горин. И рванулся из последних сил, отшвырнув от себя что-то жаркое, цепкое, больно стиснувшее грудь и отодравшееся вместе с влажно хлюпнувшей кожей...
Аля отлетела в угол, как пушинка. И он услышал дикий, захлебывающийся, неистовый визг.
Откуда-то вдруг сбежались люди. Много людей. Толпа.
Горин поднялся, зажимая правой рукой рану на растерзанной шее, а левой вытирая испачканный кровью подбородок.
Кровь капала из-под пальцев на рубашку, на пол. Ее было уже не остановить.
– Он!
– кричала Аля.- Он надругался надо мной! Смотрите, смотрите...
И показывала всем царапины на груди и разорванное платье.
Она была такая маленькая, жалкая, несчастная. Такая искренняя в своем страдании. Что собравшиеся люди стали Горина бить. Его повалили снова на пол и долго били ногами... Сначала он кричал. Потом перестал кричать. Попытался вывернуться из романа, как-нибудь так - в свою полупустую уютную комнату, где на свет появилась Ариадна... в удобную метасферу, где Горин был просто Гориным, а не Героем дурацкой - конечно, дурацкой!
– драмы... На мгновение ему это удалось. Но Аля так визжала. Ему было так ее жалко. Что он не удержался и рухнул обратно.