Эпикруг

Вульф Шломо

"И что?- Вылечил?"

"Так это же гений!
– по-детски открыл рот грозный дознаватель.- Он же в Израиле мог всех сделать бессмертными. Состояние сколотить! Как же они расстались с таким ученым? И почему их к нам депортировали в наручниках из Египта?" "Увы, - развел руками профессор.
– Судя по всему у евреев для этого не нашлось денег." "А у вас?" "Мой институт еле сводит концы с концами, но... на эту тему мы бы давно нашли любые средства, если бы едиственный компетентный специалист не уехал девять лет назад в Израиль."

"Гражданами Российской федерации эти... двое не являются. Израильская сторона утверждает, что, согласно их компьютерам, чета Лернеров умерла год назад и похоронена у нас в России. Единственный

способ хоть как-то их легализовать - ваше согласие не только признать этого... как его теперь... короче, вот этого Лернера, но и ваше письменное заявление о государственной важности изысканий по теме с намерением взять его обратно, чтобы продолжить... Вы их официально узнаете?.." "Узнаю. Однозначно. И готов принять обратно, хоть это не так и просто. Придумаем что-нибудь... Если, конечно, вы, со своей стороны сможете их как-то легализовать. Вы сами понимаете, что вернуть их в мой коллектив в качестве всем известных Лернеров невозможно."

"Если вы уверены в успехе его изысканий и... У меня папа..."

"Если у нас все получится, как я предполагаю, товарищ полковник, считайте, что вы с вашим папой уже вышли из ресторана и отправились по девочкам."

"Тогда считайте, что нужная легенда и документы к ней уже у ваших бывших Лернеров в кармане! Если, конечно, за нашими милейшими... гостями не числятся дела пострашнее подделки документов - до их эмиграции в Израиль."

"А вы согласны, Илья Романович?"

"Господи... Да я вообще не знаю, как вас и благодарить-то Алексей Витальевич!" 2.

"Вас спасло то, - говорил Жаборецкий в самолете, пятый час летевшем над просторами родины чудесной, - что за вами не числилось никаких политических грехов. Вот вам и выправили вполне достойные документы для молодых людей с направлением в мой институт."

"Политических грехов?
– не уставал удивляться жизни Илья.
– Но что может считаться в новой и демократической России политическим грехом для бывшего советского человека? Советская деятельность или антисоветская?" "Чем меньше вы будете об этом думать, тем легче будет вам жить на свете. Пока же институт откупил вашу прежнюю квартиру..." "В которой мы оба умерли... тихо сказала Женя.
– Похоронены на Пятнадцатом километре..." "Меня все эти ваши заморочки не касаются, - насупился профессор.
– Я их и понимать-то не обязан. Вернетесь к тому, Владимир Семенович, чем занимался у нас ваш, по легенде, дядя - Илья Романович Лернер. В Израиле вы никогда не жили и никакого омоложения не проходили. Вы поняли?" "А мы там и на самом деле не жили. Все девять лет только наблюдали со своего эпикруга, как сладко живут люди в их эпицентре..." "Вашего этого, как его, иврита, я тем более понимать не обязан. В русском языке и слова-то такого "эпикруг" нет. Чушь какая-то!... Итак, вы однокурсники, кончили заочно провинциальный биофак. Я вас пригласил к себе на работу только потому, что вы располагаете уникальными трудами своего именитого дяди, оставленными вам в наследство."

"А... если не секрет... Поймите меня правильно, Алексей Витальевич... Вы же помните, какие у нас с вами были, мягко говоря, сложные отношения в прошлом? Я на вас и сослался-то только от полного отчаяния! Зачем вы меня... нас спасли?"

"Да... вы правы... Мы не так уж с вами... дружили, чтобы я вас спасал от пущей любви. А что я никогда не грешил особым альтруизмом, то об этом и говорить не приходится. Все гораздо проще, Илья... Мне семьдесят восемь. А ей, если вы помните... сейчас всего тридцать девять. За эти... скажем так, нелегкие годы я не только не был съеден бесчисленными конкурентами, но и приобрел кое-какие деловые связи. А потому имею все основания надеяться на... Короче говоря, у меня только одно условие - первая ампула должна быть впрыснута...""Только вам, Алексей Витальевич, - горячо воскликнула Женя, невольно потирая еще не отошедшие от наручников запястья.
– Без вас нам тут такая интеграция предстояла бы на родине,что все прошлое,

кроме разве что арабской тюрьмы, цветочками показалось... Вы никогда в туалет по-большому не ходили в наручниках? Если бы Ильюша не решился сослаться на вас..." "Вова! Володя он у вас, Лариса!"

"А экспедиция за креветками?
– не отставал между тем настырный Илья. Это же сумасшедшие деньги? Откуда они в стране, бюджет которой меньше израильского при населении в тридцать раз большем?" "В этой стране иных денег, кроме, как вы изволили выразиться, сумасшедших, не существует уже много лет. И принадлежат они не какой-то абстрактной "стране", а вполне конкретным людям, которые и оприходовали наследство Российской империи, приросшее наследием Советского Союза. И каждый пятый из этих людей имеет свою пассию, рядом с которой он должен выглядеть в постели мужчиной... Вы же выглядите? Или... не дай Бог, тут есть свой ньюанс?"

"Никаких ньюансов, - смеялась "Лариска".
– Только пыль..." "К-какая пыль?" "Та, что стоит столбом!" 3.

"Русские, представляешь?
– шипела лаборантка Рита своему безразличному ко всему тихому мужу с баркашовским значком-свастикой на пиджаке.
– Молодые! Дядя, видите ли, им тот Лернер... Но я-то вижу, что это они же, как та, помнишь, их собака, что сдыхала, сдыхала, а потом скакала у нас по лестнице, пока ее новые хозяева не продали куда-то в тайгу. Это они, Костя! Омолодились там у себя в Израиле... И все наши их узнали, только придуриваются от страха потерять работу, величают гадов по новому имени-отчеству. Но мне-то ясно, что это израильские шпионы, ты понял? И Жаборецкий с ними заодно. Его зам кому-то сказал, я слышала, - что-то многовато у молодого специалиста знаний и опыта; меня скоро переплюнет. И дядины работы наизусть знает. Так что все уже догадываются, что это за блондинистая парочка. Это-то меня больше всего и возмущает, Костя, - по паспорту они русские! Я к ним подкатилась с листовкой нашей партии, так этот истинный Илья Романыч-то так на меня зыркнул!.. Я его назло в столовой так и окликнула, представляешь? Он прямо подскочил, даже обжегся супом. И ни одного блюда со свининой не берет. Русский!.."

"Рита, нам-то какая разница?" "Нет, что значит, какая разница? Жиды возвращаются! На все готовенькое. Отсиделись в своем Тель-Авиве пока мы тут переживали путч, инфляцию, дефолт, все эти мерзости, что они же нам и навязали! Наш губернатор открыто говорил - все наши приморские беды от кого? От жидов! А эти там обжирались и грелись на отобранном у арабов солнышке... Нет, жизни я ему не дам!"

В тот же вечер, специально подкараулив Илью на лестнице, она прошипела ему тем же хорошо знакомым голосом: "Что, не понравилось в Тель-Авиве?"

"Воистину салям, - пробормотал "Вова".
– Лишкат авода, мас ахнаса, авталя, русим мисрахим (биржа труда, налоговое управление, безработица, грязные русские - ивр.), неприличными словами не выражаться, с-скотина..."

Доморощенная нацистка отпрянула. Ей было бы куда проще, если бы он послал ее матом, как до своей эмиграции. "Ты... эта... чего?" "Ло хошув (не важно). Пшло нах..." Это было совсем другое дело. Рита уже набрала воздуха, чтобы достойно ответить, как вдруг преображенный сосед тихо сказал: "Не заткнешься - Костика омоложу... Рядом со старой клячей."

У несчастной перехватило дух. И одним врагом у Лернеров тотчас стало меньше.

* **

В той же некогда опустевшей и захламленной, а теперь заново обжитой квартире тот же сквозняк из приоткрытой балконной двери гонял по пыльному полу обрывки упаковки новой мебели из щедрых кредитов престарелого любовника. Не так жарко как прежде, но грели батареи и пахло новыми вещами, включая импортную, как и все в новой-старой стране, включая автоматическую стиральную машину, по сравнению с которой некогда брошенная "Вятка" была анахронизмом. Заново подобранная, расставленная и ухоженная мебель повторяла новый облик своих хозяев. Все это оказалось восстановимым с нуля. Тем более в эпицентре.