Эоловы арфы
Шрифт:
— Названные вами лица, господин Энгельс, находятся вне города, в служебных командировках, а некоторые члепы Комитета отсутствуют по болезни.
— Куда же это вы командировали Хюнербейна и Нотъюнга? — Глаза Энгельса оставались холодными и спокойными, а губы скривились в усмешке. Я едва ли ошибусь, если предположу, что одного вы направили в Берлин с письмом, преисполненным верноподданнических чувств, а второго — в текстильный Бармен за белой тканью, которая будет вам так необходима для флагов при приближении правительственных войск.
Хёхстер все-таки нашел в себе силы не ответить на это. Более того, поняв, что в присутствии Энгельса дело никак не продвинется вперед, он собрался с духом и, глядя поверх его головы, сказал:
— Господин Энгельс! Мы намерены провести секретное заседание. Вы не являетесь членом Комитета. Поэтому я вынужден просить вас покинуть зал.
Да, Энгельс не был членом Комитета. И ему ничего не оставалось, как покинуть ратушу.
— Хорошо, — сказал он, — я уйду из зала, но напоминаю вам, что из города удалюсь лишь в том случае, если приказ об этом подпишет комендант.
К ногам Энгельса сверху что-то упало. Он нагнулся. Это оказалась бабочка. Все та же роскошная nessaka obrinus!.. Но она была мертва. Вероятно, смерть застигла ее, когда она сидела где-то на потолке, и мертвой бабочка провисела там еще дня два-три и вот, уже высохшая, упала на пол.
Энгельс поднял бабочку, положил на ладонь, подумал: "На что это больше похоже — на их революционность или на мою роль в этом городе?"
Так с бабочкой в руке он и вышел из зала.
Все остальное время до позднего вечера Энгельс провел так же, как и в предыдущие дни: в заботах и хлопотах по обороне, в разъездах из конца в конец города, в беседах с командирами отрядов и рядовыми бойцами.
Когда совсем стемнело и пора было идти домой, на квартиру, отведенную Комитетом, Энгельс подумал, что там его, возможно, ожидает уже приказ, подписанный Мирбахом. Так, может быть, не идти туда, а переночевать где-то в другом месте? Где? Нагрянуть к Ханчке? О, это опять целая ночь пустых сентиментальных разговоров! А он так измотался за день, что хорошо бы как следует выспаться… А, черт с ним! Да и лучше все-таки знать истинное положение дел.
Но на квартире Энгельса ожидал не приказ, а маленькая записка Мирбаха. Он ставил в известность, что положение очень трудное, члены Комитета ему угрожают, от него требуют подписать составленный ими приказ, по пока он держится. Что будет завтра — предсказать невозможно.
"Спасибо и за это. Еще один день, да мой!" — подумал Энгельс.
Он быстро умылся, наскоро поел и, как только лег в постель, тотчас уснул беспробудным сном молодого, безумно уставшего человека.
Его разбудил стук в дверь. Вскочив, он взглянул на часы и изумился: было уже девять. Проспал! Впервые за все дни…
Вошел Мирбах.
— Можешь не спешить, — негромко проговорил он, устало садясь в кресло. — Я только что
Продолжая быстро одеваться, Энгельс ничего не ответил.
— Они вызвали меня в семь утра и заявили, что если я не подпишу приказ о тебе, то они сейчас же издадут приказ о моем увольнении с должности главного коменданта.
Сказав: "Я слушаю тебя", Энгельс ушел за перегородку умываться.
— Они, конечно, осуществили бы свою угрозу, — чуть громче продолжал Мирбах. — И я таким образом оказался перед выбором: потерять оба наши поста или один. Рассудив, что мне еще удастся кое-что сделать для восстания, я капитулировал перед их требованием… Ты презираешь меня?
Энгельс наливал воду в таз, плескался, фыркал и ничего не отвечал. Он вошел в комнату, растирая полотенцем лицо и грудь. Потом перекинул полотенце через плечо, постоял посредине комнаты, прошелся из угла в угол и грустно проговорил:
— Вероятно, у тебя не было другого выхода.
— Фридрих! — Мирбах взволнованно встал. — Почти пять лет я провел когда-то в Греции и перед лицом янычар ни разу не дрогнул. Там было проще: есть греки, есть турки — их враги, и все. А здесь везде немцы. Здесь приходится лавировать и хитрить. Я этого не умею. Я солдат…
— Да, ты не умеешь, но на этот раз тебе не оставалось ничего другого.
В дверь постучали. Это была служанка хозяйки дома.
— Господин Энгельс, — сказала она испуганно, — вас хотят видеть несколько вооруженных людей. Мне кажется, они очень возбуждены.
Энгельс глянул в окно. У крыльца пять человек с ружьями и тесаками. Он узнал в них золингенцев. Слава богу! А ведь можно было ожидать и других, хотя бы вояк из гражданского ополчения. Теперь Комитет, пожалуй, не остановится и перед тем, чтобы арестовать бывшего адъютанта Мирбаха.
— Впустите их. — Энгельс показал на окно.
— Всех?
— Да, всех. И дайте, пожалуйста, нам позавтракать.
Когда служанка вышла, Энгельс спросил Мирбаха:
— Как ты думаешь, может Комитет пойти на то, чтобы арестовать меня?
— Может, — уверенно ответил Мирбах. — Я видел сегодня их лица, перекошенные злобой и страхом. Люди с такими лицами способны на все.
— Засадят в тюрьму и оставят там пруссакам как искупительную жертву, как плату за свои революционные грешки, — вслух размышлял Энгельс.
— Именно так! — подтвердил Мирбах.
Служанка, за эти четыре дня проникшаяся глубокой симпатией к молодому славному квартиранту, поняла, что пришедших вооруженных людей не надо бояться, что можно с ними далее не очень-то и церемониться, ибо это свои. Она вышла на крыльцо, сказала, что господин Энгельс примет их через полчаса, и пошла подавать завтрак.
Энгельс разгадал ее хитрое самоуправство, но, подумав, что еще не известно, захочется ли ему есть после визита золингенцев, не стал протестовать, лишь постарался побыстрее разделаться с завтраком.