Эоловы арфы
Шрифт:
— Здесь новость отличная! — с преувеличенным энтузиазмом завзятого весельчака ударил в жирные ладони Поттер. — Цена на хлопок поднялась до семи с четвертью пенсов за фунт. Значит, самое худшее миновало!
Это было неожиданностью. Еще вчера цена на хлопок держалась около шести с половиной центов, и все говорили о том, что она должна упасть еще ниже. Конечно, и сейчас положение большинства фабрикантов крайне тяжелое, некоторых — отчаянное, восемь или десять мелких текстильных фирм на днях уже лопнули. Но, по расчетам Энгельса,
— Да, да! — возбужденно колыхал свои телеса Поттер. — Как мэр города я с радостью и гордостью отмечаю, что многие вновь поднимаются на ноги. Я сам видел, что Мендл держит весь свой большой товарный склад освещенным до десяти часов вечера — нагрянули купцы из Индии, из Леванта и покупают огромные партии хлопка, пряжи, тканей…
— Тем самым подготавливая в Индии и Леванте резервный кризис, — со спокойной улыбкой сказал Энгельс.
— Типун вам на язык! — с неожиданным для такой туши проворством махнул рукой Поттер.
— Увы, господа, дело обстоит именно так, — улыбаясь, как при раздаче рождественских подарков детям, сказал Энгельс. — Конечно, в развитии кризиса могут быть и даже вероятны послабления, но они будут носить временный характер. Ведь нет уже никакой новой Австралии или Калифорнии, которые могли бы спасти. Поверьте, уедут индийские купцы с товарами, купленными здесь за бесценок, и Мендл, которому все вы сейчас так завидуете, снова окажется на мели. А цена на хлопок очень скоро опять упадет.
— Вы Кассандра, Энгельс! — воскликнул кто-то.
Энгельс рассмеялся. И смех его, такой звонкий, беззаботный, веселый, прозвучал столь неожиданно и странно в этом мрачном зале, среди охваченных страхом и отчаянием людей, что все обернулись, а некоторые даже подошли взглянуть на человека, который так смеется здесь в такое время.
— Вы сказали, сэр, — обратился к Энгельсу высокий господин с пышными бакенбардами, — что мы все завидуем Мендлу. Да, это так. Но разве вы сами ему не завидуете? Разве ваша фирма в отличие отвсех нас не несет в эти дни никакого ущерба?
— Позвольте, господин Трост, — вмешался владелец трех крупных шелкопрядильных фабрик желтолицый горбун Джон Понди. — Задавать такие вопросы не корректно. В конце концов, это коммерческая тайна…
— Ах, какие теперь, к черту, тайны! — вспылил Трост. — У меня находится в пути на кораблях тридцать пять тысяч мешков кофе, и каждый мешок, прибыв в Англию, станет дешевле на фунт стерлингов. Значит, господин Понди, я теряю на этой операции тридцать пять тысяч фунтов. А это четверть всего состояния нашей семьи. Вот вам моя тайна, съешьте ее!
Казалось, Трост готов был с кулаками ринуться на горбуна, но тот негодующей походкой отошел в сторону. Пожалев о сцене, которая могла бы быть очень занимательной, Энгельс сказал:
— Разумеется, и наша
— Но почему вы так беззаботны и веселы, черт возьми, почему у вас такое радостное настроение? — не унимался кофейный торговец.
Энгельс видел, что его настроение злит не одного Троста, а всех, но это-то ему и нравилось, ему хотелось еще подлить масла в огонь, и он сказал:
— Вероятно, потому, господин Трост, что наша фирма пока все-таки понесла гораздо меньший ущерб, чем вы. Я лично потерял лишь триста фунтов; после выплаты дивидендов при благоприятном исходе эта сумма может упасть даже до ста восьмидесяти фунтов.
— На вашем месте я бы и в этом случае не радовался. Разве сто восемьдесят фунтов валяются на дороге? — мрачно пробубнил Трост.
— Я думаю, — Энгельс оценивающим взглядом прицелился в Троста, — что вас может ввергнуть в безграничное уныние утрата даже одного пенса.
— Пенс — это тоже деньги! — вызывающе выпалил Трост. — И я знаю, как из пенсов делать фунты.
— Да, конечно, вы знаете, — охотно согласился Энгельс и отвернулся от Троста. — Надо иметь в виду, господа, что сейчас стоят морозы и дуют восточные ветры, из-за чего ни один корабль не может прибыть в Англию. Если это продлится еще одну-две недели, то цены на все продукты наверняка повысятся.
— Вы в этом уверены? — тревожно спросил кто-то.
— Абсолютно! — беззаботным тоном подтвердил Энгельс. — Как и в том, что при первом же западном ветре, который пригонит огромный флот, цены еще более стремительно полетят вниз, безжалостно разрушая все попытки взвинтить их.
— Значит, нам надо молить бога о восточном ветре? — спросил Трост.
— Все предприниматели Манчестера, кроме вас, сударь, — Энгельс легко повернулся на каблуках к вопрошавшему, — уже давно забыли все другие молитвы.
Трост что-то хотел ответить, но в это время, довольно бесцеремонно оттолкнув его, в самую середину столпившихся фабрикантов и купцов ворвался небольшого роста тщедушный человечек и перепуганно затараторил:
— Вы слышали, господа? Вы слышали?.. Вчера в Фейлсуэрте рабочие повесили чучело своего фабриканта Лидла!..
— Кто вам сказал? — перебил тщедушного вестника Поттер.
— Да сам Лидл! Он здесь, вон стоит!
Все посмотрели в сторону, куда указывал человечек. Шагах в пятнадцати в окружении нескольких биржевиков стоял сухопарый элегантный джентльмен и что-то рассказывал, его слушали внимательнейшим образом.
— Вот человек и прославился, — тоном отчаянного завистника сказал Энгельс.
— Как можно над этим шутить! — возмутился тщедушный. — Вчера они повесили чучело Лидла. А вы уверены, что завтра они не захотят продолжить эту ужасную игру? Вы уверены, что завтра они не повесят чучело Пальмерстона, а послезавтра?!