Эоловы арфы
Шрифт:
Статья появилась в правительственной газете "Вестник города и деревни" на другой день, третьего июня, и вызвала множество толков. У большинства руководителей восстания и членов правительства она породила двойственное чувство: с одной стороны, им, конечно, было лестно увидеть себя столь могучими врагами контрреволюции; с другой - это их путало, ибо на самом деле они были совершенно неспособны на героические акции, готовностью к которым их наделял Энгельс. Из этих двух чувств страх оказался гораздо сильнее. Поэтому в большинстве своем они были крайне недовольны статьей, хотя открыто
Энгельс сразу написал вторую статью, еще более решительную и горячую. Принес ее в редакцию и попросил главного редактора прочитать тут же, в его присутствии. Тот долго отнекивался, ссылаясь на занятость, но автор был настойчив. Читал редактор медленно, вдумчиво, то и дело возвращаясь к уже прочитанному тексту. Наконец он чуть отодвинул статью и поднял глаза на Энгельса.
– Статья написана прекрасно!
– сладким голосом провозгласил редактор, и Энгельс сразу понял, что он не хочет ее печатать.
– Ваш слог, которым восхищается вся Германия, здесь проявился во всей своей силе.
– Ну так напечатайте ее хотя бы как образец стиля, - усмехнулся Энгельс.
– Да, но... как бы это выразиться? Статья получилась слишком возбуждающей. Тут надо кое-что поправить, убрать, смягчить.
– Я ничего делать не буду.
– О, я могу взять эту работу на себя!
– Ни в коем случае. В моей статье все должно быть моим до последней точки. Верните мне статью.
– Но, господин Энгельс... Дело не безнадежно!
Энгельс протянул руку, взял статью, поднялся и вышел.
Через два часа к нему прибежал Д'Эстер, которому сообщили о конфликте в редакции.
– Что случилось?
– бросил он с порога.
– То самое, о чем я тебе говорил, - почти равнодушно ответил Энгельс.
– Они уже испугались меня и не чают, как отделаться.
Д'Эстер взял со стола статью и быстро пробежал ее, неуверенно сказал:
– Но, может быть, все-таки ты кое-что поправил бы?
– Так и быть, поправлю!
– Энгельс взял статью и медленно стал рвать ее на мелкие части.
– Ну, как хочешь, - вздохнул Д'Эстер.
Энгельс собрал клочки бумаги, положил их в пепельницу и поджег.
– Ты знаешь, кого я тут сегодня встретил?
– вдруг весело сказал он. Иосифа Молля! Ведь это мой старый друг. Он только что прибыл и уже отправляется завтра в Пруссию с очень важным поручением. Он хочет привезти оттуда канониров для вашей армии.
– Опасная затея. Кто это ему поручил? Начальник генерального штаба?
– Да, он - Техов. Конечно, очень рискованно, но надо! Капониров у нас особенно не хватает.
Энгельс вытряхнул пепел в окно, поставил пепельницу и вдруг заговорил взволнованно и быстро:
– Я так устал от ваших хитроумных борцов с их безмятежной манерой делать революцию, мне так осточертели их двусмысленности и уловки, что меня неодолимо потянуло к старому верному товарищу. Мне просто необходимо побыть в обществе этого смелого, цельного и решительного человека. Иначе, ей-богу, я и сам покроюсь тут плесенью. Я поеду с ним...
– В Пруссию?
– Нет, я только провожу его до Кирхгеймболандена.
– Но это же на самой границе с Гессен-Дармштадтом!
– Ну, это было все-таки в самом Гессене, а теперь я границу не перейду.
Д'Эстер вытащил из кармана газету и протянул Энгельсу.
– Взгляни-ка. Это все та же "Кёльнская газета", за которой я теперь регулярно захожу в казино. Вот тут.
Энгельс нашел указанное место и стал читать. Это был приказ о розыске его и еще нескольких товарищей по эльберфельдскому восстанию. За обер-прокурора приказ подписал прокурор Эльберфельда господин Эйххорн. "На основании распоряжения королевского судебного следователя о приводе следующих лиц, - читал Энгельс, - настоятельно прошу все гражданские и военные власти, которых это касается, принять меры к розыску лиц, приметы которых описаны ниже и которые бежали, чтобы скрыться от следствия, начатого против них по поводу преступления, предусмотренного статьей 96 Уголовного кодекса, и в случае поимки арестовать и доставить их ко мне, а именно: 1. Фридриха Энгельса..." Дальше шло описание примет.
Д'Эстер внимательно наблюдал за выражением лица друга. Оно оставалось умеренно-любопытствующим. Не дочитав до конца, Энгельс вдруг бросил газету на стол и изобразил на лице гнев:
– Негодяи! Я подам на них в суд! Это самая настоящая диффамация!
– Что такое?
– удивился Д'Эстер.
– Да ты только посмотри, что они написали! "Рост пять футов шесть дюймов", - с тем же наигранным негодованием он округлил глаза.
– А что?
– Как что! Надо было написать восемь дюймов. Они украли у меня два дюйма, целых пять сантиметров!
– Не валяй дурака, Фридрих, - засмеялся Д'Эстер.
– Дело серьезное.
– На свете нет ничего серьезнее репутации человека. Они меня опозорили. Этот прокуроришка думает, что если контрреволюция побеждает, то с нами можно делать все что угодно. Я вызову его на дуэль и убью.
– Хорошо, я согласен быть секундантом. А пока я прошу тебя в поездке с Моллем все время крепко помнить, что тебя разыскивают, что твои приметы обнародованы и если тебя схватят, то пощады не жди.
– Не пугай меня, не пугай.
– Энгельс успокоительно похлопал друга по плечу.
– Приметы мои уже публиковались прошлой осенью, кстати, в той же газете, и меня уже разыскивали, ловили и арестовывали.
– Пойми, время было несколько иным!
– Это ты прав, - опять поддался шутливому тону Энгельс.
– Прошлый раз мой рост был указан верно. Тогда они еще не дошли до такой наглости, чтобы урезать у революционера два дюйма роста. А теперь...
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Рано утром в простой крестьянской повозке, предоставленной военным комендантом города, Энгельс и Молль выехали в Кирхгеймболанден. Им предстояло проехать километров тридцать пять - сорок почти прямо на север. Большая часть пути пролегала по горной лесистой местности. У обоих друзей за поясами торчали пистолеты, а на дне повозки, под соломой, лежали еще и сабли. Волонтер-возница имел карабин, правда, несколько заржавленный.