Эоловы арфы
Шрифт:
– Это какое-то недоразумение.
– Никакого недоразумения здесь нет!
– почти выкрикнул Амандус Гёгг. Это делается систематически - мне доподлинно известно. Договор об отмене мостовой пошлины соблюдается односторонне. Получается, что выгоду из договора извлекаем только мы.
– Я прикажу разобраться в этом, - пробормотал Брентано, прекрасно знавший, что так оно на самом деле все и есть, и потому еще более раздосадованный таким неожиданным поворотом разговора.
– Вы, господин Шмитт, изложили все просьбы вашего правительства?
– Все. Но я хочу
– Хорошо. Мы это все обдумаем и взвесим. Я приму вас в шесть часов вечера.
– Я буду ровно в шесть, - сказал Шмитт и решительной походкой направился к двери.
Некоторое время в зале царила почти полная тишина, только изредка раздавался звук передвигаемой посуды, бокалов или перекладываемых ножей, вилок.
– Как же вас понять, господа?
– наконец заговорил Брентано.
– С одной стороны, вы утверждаете, что мы непоправимо упустили время и тем весьма ухудшили свое положение, а с другой - вы все-таки призываете к походу на Франкфурт. Не окажется ли этот поход с самого начала обреченным на неудачу?
Энгельс не спеша сделал глоток вина и ответил:
– Да, господин премьер-министр, вы упустили время, и вы с каждым часом ухудшаете свое положение, вы сделали это даже только что на наших глазах, отказав в немедленной помощи Пфальцу. Если сведения о концентрации пруссаков на западе, в районе Саарбрюккена, верны, то, значит, вас уже берут в клещи: с востока и северо-востока ударил генерал Пёйкер.
– Так о походе ли думать нам в таких условиях?
– навалился грудью на стол Эйхфельд.
– О походе!
– Энгельс поднялся.
– Лишь овладение Франкфуртом, только расширение восстания, придание ему общенемецкого характера может еще его спасти. Иначе вас легко и просто задавят как маленький провинциальный бунт. Да, ваши шансы сильно понизились, но они еще есть. Сейчас ваш успех во многом зависит от международных событий, главным образом во Франции и в Венгрии: если в Париже начнется новая революционная волна, если Гёргей двинет на Вену революционные венгерские войска, то это окажет вам огромную помощь. А ни то, ни другое событие не представляются нам фантастическими.
– Вы хотите ввергнуть нас в пучину новых кровавых событий огромного масштаба, - вдруг словно проснулся Струве.
– А ведь мы ценим свою революцию прежде всего именно за то, что пока все обошлось так тихо и мирно. Вы забываете, что мы маленькая страна. Мы хотели бы жить так, как вот уже двадцать лет живут в соседней с нами Швейцарии...
– О, понимаем!
– усмехнулся выведенный из себя Энгельс.
– Ваш идеал небольшая буржуазно-крестьянская республика. Маленькое поле деятельности для маленьких непритязательных людей. Государство в виде несколько расширенной общины, кантона. Маленькая промышленность, маленькая торговля, маленькое богатство и маленькая бедность. Я бывал в Швейцарии и все это видел воочию. Ни внешней политики,
В поднявшемся шуме и гвалте трудно было что-либо разобрать. Министры вскакивали с мест, что-то кричали, протестовали, доказывали.
– Да, они хотят именно этого!
– крикнул Зигель.
– Но они забывают, что времена таких Аркадий прошли. И не понимают, что генералу Пёйкеру плевать на их мечты. Ему безразлично, что предавать мечу и огню - Аркадию или Вавилон. Слепцы!
Маркс тронул за рукав Энгельса:
– По-моему, нам уже нечего тут делать. Эти обыватели боятся, что события могут поглотить их любезную Аркадию, и потому не ударят палец о палец, чтобы придать им больший размах.
– Ну ты хоть поешь. Смотри, какая прекрасная ветчина, - ответил вполголоса Энгельс.
– Во всех случаях, одерживаешь ли ты победу, терпишь ли поражение, надо быть сытым. Мы бы не были материалистами, если бы думали иначе.
– Глаза Энгельса озорно смеялись.
– Нет, не хочу, - сказал Маркс, отодвигая тарелку с ветчиной.
– Да уже и время. Пошли, Фридрих, пора. Сказать им что-нибудь напоследок?
– Скажи Брентано, что он по духу родной брат эльберфельдского Хёхстера и что, таких типов мы уже давно изучили.
Маркс встал и поднял руку. Гвалт довольно быстро смолк.
– Господа, наш обед затянулся. Нас ждут другие дела. Позвольте на прощание сказать, что вам все равно не удастся переждать бурю в тихой заводи. Ближайшие дни вынудят вас принять важные решения. И если эти решения будут смелыми, достойными нашего революционного времени, то считайте нас своими друзьями и братьями; если же ваши решения окажутся продиктованными страхом и желанием избежать исторической ответственности, то ни на какое наше сочувствие вам рассчитывать не следует. Прощайте, господа. Нам пора.
Маркс и Энгельс поднялись из-за стола, кивнули всему собранию и вышли. По коридору шли молча. А когда спускались по лестнице в вестибюль, Энгельс устало проговорил:
– Министры, полковники, послы... И все это только для услады собственного честолюбия... Неужели то же самое ждет нас и на левом берегу Рейна?
Маркс ничего не ответил. Он тоже вдруг почувствовал, что устал - от переездов, от встреч и разговоров, но более всего - от безнадежности.
В вестибюле к ним бросился Руге:
– Ну как? Вы сказали ему? Он понял, что это неприлично?
– Послом во Францию назначен Карл Блинд, - спокойно сказал Маркс.
– Этот мальчишка?!
– Руге задохнулся от возмущения.
– Он на двадцать пять лет моложе меня. Это еще один способ унизить старого борца за свободу! Ну, хорошо. Я завтра же еду в Париж. Я докажу Брентано!..
– Да, да, докажите ему, по крайней мере, что вы знаете французский язык лучше, чем Блинд, - насмешливо сказал Энгельс и увлек Маркса к выходу.