Эоловы арфы
Шрифт:
– Итак, господа, - Маркс скрестил руки на груди и смотрел сверху вниз на сидящих унтер-офицеров, - пора кончать нашу затянувшуюся беседу. Тем более что вы перешли к угрозам, к запугиванию и тем самым сделали продолжение разговора совершенно бесперспективным. Этим способом от меня еще никто ничего не добивался. Если вы приведете сюда всю свою восьмую роту или даже весь шестнадцатый полк, то и тогда я не назову вам имени автора заметки о капитане Уттенхофене.
Маркс разжал руки, завел их за спину, вышел из-за стола и, продолжая говорить, принялся расхаживать мимо неподвижно сидящих унтер-офицеров. Когда он шел справа налево, то
– Не скрою от вас, - жестко говорил Маркс, - что о вашем неожиданном и странном визите во всех подробностях будет известно коменданту города полковнику Энгельсу.
При этих словах оба унтер-офицера в страхе подумали: "Будет? А не известно ли уже сейчас?"
– Я думаю, - неумолимым тоном продолжал Маркс, - господину коменданту будет интересно и полезно узнать, как далеко зашло падение дисциплины, как извратилось понимание законного порядка среди войск гарнизона, где роты, подобно шайкам разбойников...
– Маркс остановился перед унтер-офицерами и резко сунул руки в карманы сюртука. Капрал и сержант прижались к спинкам своих стульев, готовые, казалось, принять заслуженную позорную смерть от руки этого ужасного человека, - подобно шайкам разбойников, подсылают своих людей к неугодным им гражданам, чтобы посредством угроз вынудить у них то или другое признание!
Маркс снова зашагал, продолжая говорить:
– Я обращу особое внимание коменданта на вашу непонятную мне фразу: "Мы больше не можем сдерживать своих людей". Я попрошу господина полковника произвести расследование всего этого происшествия и разъяснить мне ваше странное требование. Мне придется предупредить коменданта, что в случае отказа в моей просьбе я прибегну к гласности. Все. Не смею дольше задерживать вас.
Маркс подошел к двери, толчком распахнул ее. Унтер-офицеры встали и, опасливо поглядывая на правый карман хозяина, попятились к выходу.
– Живее, господа, живее!
– вдруг раздался из коридора веселый голос Энгельса. Унтер-офицеры заторопились, совсем смешались и стремглав вылетели на улицу.
Энгельс, смеясь, вошел в комнату и стал у окна. Когда унтер-офицеры шествовали мимо окна, он открыл форточку и рявкнул над их головами:
– Наш пламенный привет восьмой роте!
Маркс засмеялся, а унтер-офицеры едва не сорвались бежать.
Энгельс, стоя у окна, наблюдал за унтер-офицерами, пока они не исчезли за поворотом. А Маркс сидел за столом и быстро писал:
"Кёльн, 3 марта 1849 г.
Г-ну полковнику и второму коменданту Энгельсу
Милостивый государь!.."
Письмо получилось небольшим. В энергичном топе Маркс доводил до сведения коменданта все, что и обещал унтер-офицерам.
Через час, уходя домой, Энгельс взял письмо и занес его на почту.
Второй комендант Кёльна, как, впрочем, и первый, прекрасно знал, что с доктором Марксом и его газетой шутки плохи. Поэтому он ответил на письмо тотчас. В любезных выражениях полковник сообщал, что первоначальное расследование уже произведено, что, если доктор Маркс настаивает, оно будет продолжено и виновные понесут заслуженное наказание. Но из письма было видно и то, что унтер-офицеры, стремясь воспользоваться отсутствием свидетелей при их встрече с Марксом, многое отрицали и даже кое-что наврали своему начальству.
Пятого марта Маркс опять сел за стол, чтобы написать ответ коменданту.
"Милостивый государь!
Уверенный в том, что королевско-прусские унтер-офицеры не станут отрицать слов, сказанных ими без свидетелей, я не привлек никаких свидетелей к упомянутой беседе, хотя случайно как раз в это время в моей квартире находился один из редакторов "Новой Рейнской газеты".
Маркс не назвал своего друга по имени, он решил, что это было бы комично - в письме к Энгельсу-коменданту ссылаться на Энгельса-революционера. Потом он вообще вычеркнул упоминание об "одном из редакторов" и продолжал:
"Что касается моего мнимого заявления, будто "суды ничего не могут поделать со мной, в чем не так давно можно было убедиться", то даже мои политические противники согласятся, что если бы у меня и возникла такая глупая мысль, то я бы не высказал ее третьим лицам. И затем, ведь я им разъяснил, - разве господа унтер-офицеры сами не признают этого, - что напечатанное под чертой меня совершенно не касается, что я вообще отвечаю лишь за ту часть газеты, которую подписываю? Стало быть, не было даже повода говорить о моем положении по отношению к судам".
Тут в комнату вошел Энгельс. Взглянув на обращение, которым начиналось письмо, он воскликнул:
– О, да ты опять за своим любимым занятием - писанием писем полковнику Энгельсу! Уж не думаешь ли ты обратить его в нашу веру или, в крайпем случае, завербовать в число акционеров "Новой Рейнской газеты"?
– Нет, Фридрих, - смеясь, ответил Маркс, - в нашу веру он не перейдет, акционером не станет, но то, что господин комендант внимательнейший читатель нашей газеты, это несомненно. А теперь, когда я пригрозил ему возможной оглаской визита ко мне двух его унтер-офицеров, он может стать и подписчиком газеты, чтобы читать ее тотчас, как она выходит.
– Так не поздравить ли нам друг друга с новым подписчиком?
– Погоди, дай мне закончить письмо.
Маркс опять склонился над бумагой: "Я тем охотнее отказываюсь от требования дальнейшего расследования, что меня интересовал не вопрос о наказании господ унтер-офицеров, а только то, чтобы они услышали из уст своих командиров напоминание о пределах их функций".
Поставив точку, Маркс протянул письмо другу:
– Прочитай.
– Отлично, - сказал тот через минуту.
– Только есть одна небольшая ошибочка, вернее, неточность. Ты пишешь: "полковнику и коменданту". Если быть точным, он второй комендант. Но думаю, что уточнять не следует. Все военные, уж поверь мне, гвардии бомбардиру, - Энгельс расправил плечи и выпятил грудь, - очень любят, когда кто-нибудь ошибается относительно их званий и должностей в сторону повышения. Так и оставь. И скажи жене, чтобы она не исправляла, когда будет переписывать. Если уж и после этого полковник не подпишется на нашу газету, то он просто свинья.
– Послушай, Фридрих, - развеселился Маркс, - а может быть, в интересах газеты мне написать "генералу и коменданту"?
Вошла Женни. Она сразу поняла, что друзья творят что-то занятное и озорное. Маркс действительно взял письмо и обмакнул перо с явным намерением что-то исправить в тексте. Она подошла, сильным движением вытащила лист из-под руки мужа и, сказав: "Перестаньте дурачиться!" - ушла переписывать письмо...
Трудно с уверенностью сказать, из каких именно побуждений, но полковник Энгельс с апреля действительно подписался на "Новую Рейнскую газету".