Эоган О'Салливан
Шрифт:
– Я это и говорю, - сказал Эоган.
– Он выиграл уйму таких состязаний.
– Так там меня не было.
С этими словами они достигли назначенного места, где уже стоял О'Рахилли в окружении свиты, в чёрной шляпе и чёрном с серебром камзоле, устало опершись о коновязь, и лицо его было насмешливо. Завидев Эогана, толпа расступилась. О'Рахилли, как тот, кто был вызван, имел право начинать первым и выбирать размер. Он удивлённо поднял одну бровь при виде Эогана и, не меняя расслабленной позы и стряхивая щелчком
Да здравствует резвая юность, когда в голове у нас ветер,
Когда наш наряд неопрятен, а взгляд безрассуден и светел,
Да славится бурная юность, подобная яблони цвету,
Когда житейская мудрость бывает в тягость поэту,
Когда словесной стряпнёю мы злим Минерву и Феба,
Когда океан по колено и ярдов двадцать до неба,
Когда при виде красотки язык прилипает к гортани,
Когда в голове ни шиша, и ещё того меньше в кармане!
Эоган, ничуть не смущаясь, не двигаясь с места и не думая ни одной секунды, сказал:
Я же хвалу воспою многоопытной щуке в Лох Гарман:
Много застряло острог в спине её твёрдой, как камень,
Сотня-другая крюков, гарпун О'Нейла из Армы
И обломки багров в ракушках позеленелых, -
Всё, чем в прежние дни пытались её потревожить.
Греется на мелководье она, шевеля плавниками,
И сквозь воду видать её обомшелую спину.
Да славится щука в Лох Гарман, моя похвала ей навеки,
За то, что сто пятьдесят ей годков, а будет и больше.
Вот орёл в Балливорни парит над озёрами в небе:
Пусть он немало пожил, и все перья его побелели,
Всё так же остёр его клюв, крючковаты когтистые лапы,
И завис он не ниже, и взгляд его не подводит,
Слава орлу в Балливорни, шапку пред ним я снимаю,
За то, что уже триста лет ему, а будет и больше.
Слава могучему тису, что в Килл Мантан, в Глендалохе,
Тёмным разросся шатром тринадцать ярдов в обхвате,
Он в листве приютил семейство сов из Килдаре,
Он укрывал от дождя под ветвями ещё Кольма Килле,
Да здравствует тис в Глендалох и пусть себе зеленеет,
И так ему тысяча двести уже, а будет и больше.
Но проклинаю я тех, кому годы идут не на пользу:
Иному чуть только за сорок, а плесенью уж потянуло.
Взять хоть О'Рахилли вон: кого он тут осчастливил?
Пару метафор он спёр у Катулла, когда был шустрее,
Ныне читать разучился, и пусть покоится с миром.
Если случится кому на закате дней его хилых
Жену себе приискать моложе его лет на сорок,
Не нужно в брачную ночь мешать окружающим людям:
В спальню к жене не ломись, там без тебя разберутся.
Моё проклятье тому, кто пляшет на вечеринках,
Суставами громко скрипя, на ходу распадаясь на части;
Будь также проклят я сам, если
Я проклят стократ с потрохами за то, что здесь время теряю,
А не бегу со всех ног за той вон чудной красоткой!
Едва вымолвив последнюю строчку, Эоган повернулся на каблуках, проскочил у Доннхи под локтем и, не заботясь о публике, кинулся во всю прыть в указанном направлении. Исход состязания, однако, был и без того уже ясен всем.
Красотку эту звали Мэри Хью, и знакомство с ней Эогана было знаменательно для обоих: Эоган научил Мэри Хью свистеть в два пальца, а она его - наклеивать слюной лист подорожника на нос, чтобы нос не обгорел. Правда, умение это не очень пригодилось обоим в жизни, поскольку Мэри Хью хотя и умела с тех пор свистеть в два пальца, но только в два пальца Эогана, а Эоган в большую жару начинал разыскивать взглядом нос Мэри Хью, чтобы наклеить на него подорожник, да ведь не могла же Мэри Хью быть при нём каждый день! А с тех пор, как она уплыла в Ливерпуль, Эоган и вовсе видел её только в мечтах. Мэри торговала форелью и треской, и так как священники сурово осуждали её за это занятие, в одно прекрасное утро она зашила в подол пять фунтов, подоткнула свой капот и села на корабль до Ливерпуля.
Бывает, Эоган усядется в дальнем углу заведения вдвоём со старым, проверенным другом Доннхой и думает честно отдохнуть после целого дня добычи торфа, потому что когда ты режешь торф и складываешь его до самого заката штабелями, пока вечером за ним не придёт повозка, а потом ещё и грузишь на повозку, потому что у возницы разыгрался радикулит, а потом идёшь пешком три мили до городка, потому что повозка ушла без тебя, то ты хочешь отдохнуть, а тут вдруг честнейшей души Доннха, Доннха Фитцджеральд, которого ты знаешь, казалось бы, как собственную пятку, вдруг заявляет тебе, что ты просаживаешь свой талант неизвестно на что.
– И тебе не совестно, Эоган? Ты на любом поэтическом состязании бьёшь любого одной левой, ты можешь ночью в пьяном виде на коленке накропать такое, что у сотни поэтов живот схватит от зависти, а где твоя любовь к Ирландии?
– тряс его Доннха.
– Где вообще, не за едой будь сказано, твои гражданские чувства? Где у тебя Ирландия, о которой, между прочим, есть что сказать, которая внушает трепет тому же О'Рахилли, которая всем порядочным поэтам является в ашлингах [2] в виде величественной девы с торжественной поступью и вселяет, кстати говоря, во все сердца...
2
Поэтический жанр, от ирл. aisling - "видение".