Энчантра

Смит Кейли

— Готова? — окликнула Эллин.

Несмотря на то, что Эллин прекрасно знала, что всё это — фарс, она, похоже, получала немалое удовольствие, наряжая Женевьеву, как свою личную куклу.

Когда Женевьева наконец повернулась к себе в зеркале в полный рост — которое Эллин велела Севину притащить в гостиную ещё раньше — она сама не смогла сдержать восхищённого взгляда. Первое, что бросилось ей в глаза, — как ярко румянец от нервной дрожи оттенял бирюзу её широко распахнутых глаз. Второе — платье.

Оно было по-настоящему

волшебным.

Шёлк с опаловым отливом мерцал так, что казался не белым, а лиловым. Женевьева никогда особенно не мечтала выйти замуж в чисто белом — да и в её случае это вряд ли было бы уместно. Корсет плотно облегал её пышные формы, с косточками, сходящимися в «V» чуть ниже пупка. Вырез — достаточно глубокий, чтобы изящно обнажать грудь, и открытые плечи, припудренные перламутровым сиянием, — всё благодаря стараниям Эллин. Юбка пышно спадала от талии мягкими складками, достаточно плотная, чтобы не требовалось подъюбников. Мелкие жемчужины и кристаллы были рассыпаны по корсету и юбке, а также по большому банту, украшавшему спину чуть ниже кокетливо открытой линии выреза. А рукава… Широкие в районе плеч, они придавали ей вид сказочной феи, прежде чем сузиться в районе локтя и, словно вторая кожа, обхватить её руки до самых запястий.

При других обстоятельствах у неё бы просто перехватило дыхание от собственного отражения. Губы — глянцево-розовые и пухлые. Завитки золотисто-каштановых волос — искусно собраны в небрежный, но изысканный пучок. Серьги с жемчужинами, что нежно покачивались в ушах, — бабушкины. Каждый штрих — совершенен.

Но сейчас дыхание ей перехватывало не из-за красоты, а из-за того, как тяжело давил на плечи груз страха.

— Эй? — донёсся вновь голос Эллин, теперь уже с оттенком раздражения.

Женевьева дёрнула дверь, распахивая её с мрачным видом — но, когда рот Эллин приоткрылся от изумления, злость в ней тут же поутихла.

— Ух ты, — выдохнула Эллин, пробегая глазами по её наряду, когда Женевьева неохотно вышла в коридор. — Просто сногсшибательно.

— Едрёна мать, — присвистнул Севин, отрываясь от стены, на которую до этого лениво облокачивался. Волчья ухмылка расплылась по его лицу, пока он откровенно разглядывал её с ног до головы. — Забудь про Роуина. Что скажешь насчёт меня? Выиграть, конечно, будет сложнее, но зато я куда веселее.

— Заткнись, Севин, — закатила глаза Эллин, накидывая покрывало на зеркало. — Единственная разница между браком с тобой и с Роуином — это то, что ты умеешь лучше прятать свою замученную душу.

— И я красивее, — весело добавил Севин. — Это уж точно.

Женевьева едва заметно пожала плечами. Чистая правда.

— Урок первый о том, как выжить в нашей семье? — пробормотала Эллин. — Не подкармливай их эго.

Хотя, если быть честной, Севин был действительно хорош собой. А Роуин — скорее остро очерчен, мрачно-привлекателен…

Женевьева

тут же отогнала опасные мысли и прочистила горло:

— А зачем ты накрыла зеркало?

— Думаю, тебе стоит немного побыть наедине с собой — без чужих глаз, — объяснила Эллин.

Перед внутренним взором Женевьевы на мгновение всплыла сцена в уборной. И мысль о том, что кто-то невидимый мог за ней наблюдать, вызвала холодную дрожь.

Эллин захлопала в ладоши:

— Так, всё, Севин, иди проверь, готов ли отец и Роуин в саду. А я приготовлю нам по глотку.

Женевьева удивлённо приподняла брови.

Эллин пожала плечами:

— У тебя вид, будто он тебе необходим.

Женевьева не стала спорить. Подхватив юбку, она позволила Эллин увлечь себя обратно в гостиную, а Севин направился к парадной двери, насвистывая свадебный марш.

— Не могу поверить, что Роуин выбрал свадьбу на улице, — недовольно пробормотала Эллин. — Там же дубак.

— Думаю, он просто хочет сделать мою жизнь ещё хуже, — буркнула Женевьева.

— Роуин не жесток специально, — возразила Эллин. — Вот Грейв — да, абсолютно. Потому его и не пустили на церемонию. Но не переживай насчёт снега. Отец отправил Реми и Ковина расчищать сад.

— И всё это зачем? — спросила Женевьева. — Вся эта возня?

— Нокс, — фыркнула Эллин с таким видом, будто это было очевидно. — Как только ты пойдёшь по проходу, помни: каждое твоё движение может быть замечено. А если ты устроишь достаточно хорошее шоу — можешь получить награду.

— Награду? — Женевьева нахмурилась.

— В Охоте есть два приза. Победа в игре — это год свободы. Но ещё есть голосование зрителей — выбирают любимчика. Он получает титул Любимца и право на одну милость от самого Нокса.

Женевьева склонила голову:

— Что за милость?

— Волшебные безделушки. Драгоценности. Редкие артефакты. Что угодно. В прошлом году выиграл Ковин — хотя обычно это Севин. И выбрал, прости Господи, какое-то зелье, которое якобы увеличивает его…

— Это всё ещё не закончилось? — прорычал чей-то хриплый голос.

Женевьева обернулась и увидела, как в гостиную протискиваются двое мужчин. Один из них — тот самый, кто следил за ней и Роуином с верхней ступени лестницы. Грейв.

Судя по всему, он был на пару дюймов выше Роуина, с телом, словно выточенным из камня. В нижней губе у него сверкали два ониксовых кольца, а волосы — белоснежные, как у Эллин, только с одной чёрной прядью сбоку. Его глаза были на пару оттенков темнее, чем у мужчины на портрете с совой — того самого, что стоял сейчас рядом с ним.

— Технически, это её свадебный день, Грейв. Может, попробуешь не быть невыносимым мудаком хотя бы до полуночи? — фыркнула Эллин, доставая из шкафа за баром два хрустальных бокала. Женевьева бросила девушке благодарный взгляд.