Эмир. Его одержимость

Кострова Валентина Викторовна

— Это твой отпуск, — сухо отвечает Эрен, облокачиваясь на спинку стула. — Пока ты будешь культурно развлекаться, — он делает акцент, словно плюет это словосочетание, — мы с ним разрулим последствия этой ночи.

Я хмыкаю. В его голосе укор, раздражение и капля иронии. Как всегда. Знаю, что брату не очень нравится перспектива все заметать за мной. И будь его воля, он предоставил все мне самому разгребать. Однако, если приказал дед, тут остается беспрекословно послушаться.

— Ты же понимаешь, я не мог просто стоять. Он полез первый.

— Я понимаю.

Но город — нет. — Эрен смотрит в упор. — Атаев умер. Его родня бесится. Кто-то хочет мести, кто-то просто шума. Нам это сейчас не нужно.

— Скажи честно, ты бы дал себя пырнуть?

— Я бы не оказался с ним в одном помещении, — резко отрезает брат. — Не в такое время. Не при такой обстановке. Мы не можем позволить себе ошибки, Эмир.

Я отвожу взгляд. У него своя правда. Правильная. Но от этого не легче.

— Когда выезд? — спрашиваю после паузы.

— Утром. Билеты уже у тебя на почте. Сборы — сегодня. И, Эмир… — он встает и подходит ближе. — Не ввяжись там в новую историю. Хотя бы попробуй.

***

Беру чемодан, надвинув кепку на самые глаза. Спускаюсь на первый этаж. Кроме Эрена никого нет. Брат кивает мне в знак приветствия и сразу же направляется на выход. Я поджимаю губы, иду следом.

На улице прохладно, передергиваю плечами, закидываю свой чемодан в багажник, сажусь на пассажирское сиденье, сразу откидываюсь на спинку и прикрываю глаза. Стараюсь не думать ни о чем, но мерзкое липкое чувство гложет изнутри.

Я чувствую себя так, будто меня исключили без права на возвращение. Понимаю, что ничего подобного не случится, пройдет время, страсти улягутся, и я вернусь домой, к своим обязанностям. Но от этого понимания не легче. Все внутри противится такому раскладу.

Я виноват, что не сдержался, виноват, что причинил человеку тяжелый вред с последующей смертью, но это же случилось не на пустом месте по дурной прихоти. Можно сказать, что защищался.

Машина набирает ход. Несколько минут мы едем в молчании, пронзительно ощутимом, как натянутая струна. До аэропорта ехать час.

— И как ты думаешь, надолго меня? — спрашиваю тихо, не открывая глаз.

Эрен не сразу отвечает, слышу, как щёлкает поворотник. Видимо идет на обгон, чтобы не ползти позади как черепаха. Брат любит скорость. Иногда с ним страшно ездить, вспоминаешь все молитвы.

— Не знаю, — наконец говорит. — Это не от меня зависит.

— Но ты же видел видео, что он сам полез. Я не собирался доводить до такого. Я вообще… — замолкая, сжимая зубы, медленно выдыхаю. — Я не хотел.

— Я в курсе, — спокойно отвечает Эрен. — Но ты довёл.

— Значит, всё? Теперь меня списали? — открываю глаза и смотрю на брата.

— Не драматизируй, — тихо бросает он. — Семья — не товар с истёкшим сроком. Но и прощения не раздают сразу, особенно за кровь.

— Мне знать хотя бы срок, — говорю, сдерживая злость. — Я же не мешок с мясом, чтоб меня выкинули и забыли.

— Будешь вести себя тихо, не лезть никуда, не мелькать перед глазами, позовут обратно. Может, через месяц. Может, через год. Зависит

не от тебя.

— А от кого?

— От старших. От слухов в городе. От того, насколько быстро все забудут произошедшее.

— Иногда у меня возникает ощущение, что я не старший, а ты.

Эрен молчит, не реагирует, а мне хочется закричать, разбить кулак об бардачок. Но я молчу. Потому что знаю, он во всем прав. Чтобы разгорелась в городе война между кланами, мне нужно залечь на дно, дать всем успокоиться. Возможно, через время семья Атаевых смирится со смертью Тагира. Потребуется время. Месяц. Год. Или вся жизнь.

Я сжимаю челюсть, упрямо глядя в окно. Чувствую себя не наследником клана, а пацаном, которого выставили за дверь с вещами и пинком под зад. Без понятия, чем заниматься в этой чёртовой столице, где меня никто не ждал и, по идее, никто не должен заметить. Лежать на диване, щёлкая пультом в поисках хоть капли смысла, такое я мог бы делать и дома.

— Чем мне вообще заниматься в столице? — бурчу, вытягивая ноги и зевая на весь рот. — Дед хоть какие-то указания дал, кроме «убирайся с глаз долой»?

— Ты будешь простым офисным работником. Серая мышь с пропуском, выполняющая скучные задачи среднего звена.

— Великолепно, — фыркаю. — От главы семьи к клерку. Только бейджика с надписью «новенький» не хватает.

— Не ной. Это лучше, чем изолятор, — безэмоционально добавляет Эрен, поднимая бровь, не отвлекаясь от дороги. — Тебя не наказали. Тебя спрятали.

— Звучит как приговор, — бормочу себе под нос.

Всё внутри сжимается. Дед говорит — это отпуск, Эрен — прикрытие, а по факту… это ссылка. Без права на шум, на громкие шаги, на самостоятельность. Как будто выдернули меня с корнем и воткнули в чужую почву, где не прорастёшь.

Приговор. Без суда, без возможности обжаловать. Не за то, что сделал, а за то, кем родился. И за то, что не сумел вовремя сдержаться.

«Ты будешь простым офисным работником».

Смешно. Офис, где нужно кому-то подчиняться — это не про меня. Я человек действия, любящий риски, острые грани. А теперь мне предстоит радовать себя мелочами: кофе с корицей, видами из окна 28-го этажа, рваным интернетом и чужими лицами в коридорах. Может, стану ходить в спортзал. Или ночами бегать, чтобы выжечь злость. Может, заведу привычку каждое утро покупать булочку и кормить голубей, изображая обычного гражданина. Может, найду способ сорваться не физически, а внутренне, чтобы всё это притворство не съело меня заживо.

Никто не узнает, что я в столице. А я, похоже, узнаю, кто я — без семьи, без влияния, без имени.

4 глава. Та, что не знала войны

Дома второй день стоит невыносимая тишина. Когда-то здесь было шумно, весело, смех раздавался из каждой комнаты. А ещё пахло едой. Настоящей, домашней, с приправами, ароматами детства и уюта. Сейчас ничего. Дом будто вымер. Или, точнее, впал в кому. Вроде дышит, но живым его не назовёшь. Когда очнётся, неизвестно.