Эмир. Его одержимость

Кострова Валентина Викторовна

Поправляю воротник куртки, замечаю брата, который направляется ко мне, что-то неся в руках. Когда Эрлан поднимается по ступенькам, вижу, что у него две термокружки. Вопросительно приподнимаю брови, гадая, что он мне налил. Кофе я могу и растворимый выпить в домике, а если захочется сваренный, дойду до основного дома на кухню.

Он давно тут. Сослан в горы, оторван от семьи, от всех, кто привык жить под одной крышей и по негласным правилам. Казалось бы изгнанник. Но он не выглядит несчастным. Наоборот, здесь, в тишине, где воздух звенит от чистоты, его неконтролируемый темперамент

будто нашёл источник, куда можно сливать бушующую тьму. Он стал… целостным. Суровым, грубоватым, но собранным. Как вулкан, который не извергается, а греет землю под собой.

— Тебе это нужно, — брат протягивает одну кружку мне, беру её, сам садится на свободный стул рядом, закидывая одну ногу на перила и отпивает что-то из своей кружки. Я принюхиваюсь и усмехаюсь. Пахнет какими-то настойками и кофе. Это точно в магазинах не продают, что-то свойское.

— Алкоголь? — интересуюсь, делая глоток. Тепло моментально растекается по всему телу, расслабляя натянутые нервы и согревая.

Эрлан усмехается, прищуривается, что-то разглядывая впереди, будто ищет в сумерках ответ на вопрос, о котором молчит. Спокойный. Уравновешенный. Как будто не он когда-то швырял стулья и разносил стены одним только взглядом. Он отпивает из своей кружки, не спеша, с какой-то горькой мудростью, будто это не просто напиток, а часть ритуала, которого я ещё не понимаю.

Я тоже делаю глоток. Горячо. Пряно. Вкусно. Обжигает язык, но как-то правильно, будто возвращает к жизни. Греет не только тело, но голову тоже. Как глоток спокойствия среди всего этого хаоса. И, правда, то, что нужно.

— Никогда не думал вернуться домой? — тихо интересуюсь.

— Мой дом тут. Сначала я этого не понимал, а потом все сложилось. Меня совершенно не тянет в семью, но при этом я знаю, что если обращусь за помощью, мне не откажут. Однако жить по установленным годами правилам, соблюдать рамки не по мне. Так было раньше, так и сейчас. Здесь, — Эрлан неопределенно обводит кружкой пространство перед домиками. — Здесь я устанавливаю правила. И дедушка об этом знает.

Я слушаю его, почти не дыша. Слова простые, сказаны тихо, но в них вес. В них человек, который разобрался в себе. И, может, даже нашёл свою свободу. Он не бунтует уже, не кричит, не доказывает кулаками, что достоин уважения. Просто живёт, как хочет. Вне контроля, вне традиций, вне давления.

Смотрю на него и думаю: а я смогу так? Смогу жить, не оглядываясь на семью, на дедовский гнев, на весь этот груз, который с детства висит на нас, как броня? Я вроде бежал, но не чувствую, что свободен. А Эрлан — да. Его глаза спокойны. Он не ломает стены. Он научился жить в тишине.

— Думаешь, у меня получится? — спрашиваю тихо, почти шепотом, но знаю, он поймёт, о чём я.

Эрлан поворачивает ко мне голову, прищуривается, как будто вглядывается в суть, а не в лицо. На губах у него скользит знакомая полуулыбка — чуть насмешливая, чуть грустная.

— Нет, — отвечает он просто.

— Что? — не скрываю удивления.

— Ты не для такой жизни. Ты привык держать в руках процесс, управлять, рисковать. В найме ты зачахнешь, в тишине — закиснешь. Ты не сможешь быть «обычным», Эмир. Разве она стоит того,

чтобы ломать себя?

Я не спорю. Просто киваю. Потому что знаю — да, стоит. Рания стоит всего. Даже меня другого.

Эрлан некоторое время молчит, будто оценивает мой ответ. Потом качает головой и усмехается, но уже без насмешки.

— Знаешь, Эмир, я бы мог сказать, что ты сошел с ума. Мог бы напомнить тебе, сколько ты всего построил, сколько вложил в свою карьеру, какие у тебя были перспективы. Мог бы. Но не буду. Потому что впервые за долгое время ты выглядишь живым. Не выжатым. Не загнанным. Не чужим себе.

Я молча слушаю, чувствуя, как его слова больно попадают в цель. Живым. Да. И в то же время сломленным. Потому что я впервые поставил на карту всё. Всё, что создавал, всё, что было частью меня.

— Только ты подумай, — продолжает он. — Если выбрал, иди до конца. Не ной потом. Не жалей. Не корчи из себя жертву. Потому что, если рухнешь, Рания рухнет вместе с тобой. А она, как я понял, в тебя верит. Глупо, слепо, но верит.

Я сжимаю кружку крепче, отвожу взгляд в темноту, туда, где мерцают далекие огоньки деревни. А потом выдыхаю:

— Я не собираюсь падать.

— Время покажет, — хмыкает Эрлан. — Тебе стоит пойти поспать. Завтра рано утром выезжать, — брат встает, потягивается.

Я смотрю на него и не верю, что это тот самый Эрлан, от имени которого тряслись стены в доме и классы в школе. Буйный, неудержимый, со взрывным характером и вечным вызовом в глазах. Сколько раз деда вызывали к директору, я уже и не сосчитаю. И каждый раз дед возвращался домой молча, но глаза у него были такими, словно он вот-вот вспылит.

Последней каплей стало то, что Эрлан бросил университет в столице. Он просто встал однажды на семейном ужине и сказал, что ему скучно изучать финансы. Что он лучше будет бить грушу и проводить вечера в приятной компании девушек, чем слушать лекции о банковских системах. Конечно, дед этого стерпеть не смог. Закрыл все брату карты, вызвал его в родной город после провальной сессии и фактически сослал в горы на старую, заброшенную ферму, которая некогда принадлежала нашей семье.

Посыл был прост: «Хочешь самостоятельности — докажи, что достоин. Построй свою жизнь сам». Нам, остальным, строго-настрого запретили с ним общаться. Ни звонков, ни сообщений, ни намёков на сочувствие. Нарушишь — последуешь за ним.

И вот он сидит рядом — спокойный, уверенный, сдержанный. Ни следа от прежней дерзости. Только внутренняя сила, которая больше не рвётся наружу, а служит ему. Он научился управлять ею, направлять туда, где это действительно нужно. Ферму, на которую его сослали почти в изгнание, он превратил в круглосуточную туристическую базу. Походы, конные прогулки, джип-туры, баня, кухня, уютные домики — здесь есть всё. И, судя по тому, что ни один домик не пустует, дела идут в гору.

Некоторое время после ухода брата сижу на веранде, потом медленно поднимаюсь и возвращаюсь в дом. На цыпочках прохожу по гостиной, раздеваюсь, стараясь не шуметь, и тихо захожу в спальню. Присаживаюсь на край кровати и смотрю на Ранию в полумраке. Она спит крепко, даже не шелохнулась, когда я лег рядом.