Эмблема предателя
Шрифт:
– Что вы имеете в виду?
– На практике это значит, что они могут арестовать любого, кто им "покажется подозрительным".
– Но это же просто бред!
– ошеломленно воскликнул Пауль.
– Нет, не бред, - ответил один из тех, кто дожидался своей очереди на выход.
– А через несколько дней семья получает извещение.
– Или ее вызывают на опознание трупа, - вмешался мрачным тоном третий.
– Такое уже произошло с одним моим знакомым, и список всё полнится. Крикштайн, Коэн, Танненбаум...
При звуке этого имени у Пауля ёкнуло
– Подождите минуточку! Вы сказали: Танненбаум? Какой именно Танненбаум?
– Йозеф Танненбаум, промышленник. Вы с ним знакомы?
– Более или менее. Можно сказать, что я... друг семьи.
– В таком случае, я вынужден вас огорчить: Йозеф Танненбаум мертв. Похороны состоятся завтра утром.
50
– На похоронах обязательно должен идти дождь, - сказал Манфред.
Алиса не ответила, а лишь с силой сжала его руку.
"Он прав", - подумала она, оглядываясь вокруг. Белые плиты сияли на утреннем солнце, создавая атмосферу безмятежности, которая никак не соответствовала ее настроению.
Алиса, так плохо разбирающаяся в собственных чувствах и так часто становящаяся жертвой этого незнания, была не в состоянии определить, что сейчас чувствует. Она всей душой ненавидела отца с тех самых пор, как пятнадцать лет назад он заставил их вернуться из Огайо. Ее ненависть приобретала разные оттенки. Сначала это была злость подростка, который делает всё наоборот. Потом она перешла к презрению, когда увидела весь эгоизм и жадность отца - ради процветания предприятия он был готов на всё. За этим последовала ненависть испуганной и запутавшейся девушки, которая боялась, что ее превратят в вещь.
С тех пор как агенты отца схватили ее в ту роковую ночь в 1923 году, ненависть к отцу превратилась в холодную враждебность. У душевно истощенной разрывом с Паулем Алисы не осталось сил на то, чтобы вложить чувства в отношения с отцом, и она рассматривала их с рациональной точки зрения. Он - лучше было назвать его просто "он", это причиняло меньше боли - просто болен. Он не понимает, что она должна быть свободна и жить собственной жизнью. Он хочет выдать ее замуж за человека, которого она презирает.
Он хотел убить ребенка, которого она носила.
Алиса всеми силами сражалась за то, чтобы этого не произошло. Отец надавал ей пощечин, обозвал грязной шлюхой и наговорил всяких мерзостей.
– Ты не станешь рожать! Барон не примет беременную шлюху в качестве невесты своего сына!
"Тем лучше", - подумала Алиса. Она замкнулась в себе, категорически отказалась делать аборт и сообщила о своей беременности ошеломленной прислуге.
– У меня есть свидетели. Если я потеряю ребенка по твоей вине, я заявлю об этом, подонок, - сказала она отцу с вызовом и уверенностью, которой не чувствовала.
– Поблагодари небеса, что твоя мать мертва и не видит свою дочь такой.
– Какой? Выставленной на продажу собственным отцом?
Связанному по рукам и ногам
После того рокового вечера, когда Йозеф Танненбаум вернулся от неудавшегося свата униженным и в ярости, Алиса больше никогда с ним не разговаривала. Через час после его возвращения экономка Дорис сообщила Алисе, что она должна немедленно уйти.
– Господин разрешил вам взять с собой один чемодан с одеждой, если нужно, - доложила она, однако своим тоном явно дала понять, что по этому поводу думает.
– Скажите этому господину, что я премного ему благодарна, но мне от него ничего не нужно, - ответила Алиса.
Она направилась к двери, но перед тем как выйти обернулась к экономке.
– Кстати, Дорис... постарайтесь не украсть чемодан, сообщив потом, что его взяла я, как вы поступили с деньгами, которые отец оставил на умывальнике.
Эти слова раскололи обманчивый фасад морального превосходства экономки. Она покраснела и засопела.
– Слушайте, могу вас заверить, что я...
Девушка вышла, хлопнув дверью в конце фразы.
Несмотря на одиночество, несмотря на всё, что с ней случилось, несмотря на огромную ответственность, которая каждую минуту росла у нее внутри, выражение беспокойства на лице Алисы сменилось улыбкой. Это была первая улыбка с тех пор, как ее покинул Пауль.
А может, это я вынудила его уехать?
Уже одиннадцать лет она пыталась ответить на этот вопрос.
Когда Пауль показался в ведущей на кладбище аллее, ответ на этот вопрос появился сам собой. Алиса смотрела, как он приблизился и встал в сторонке, пока священник произносил поминальную молитву.
Алиса полностью забыла о двух десятках человек вокруг гроба - пустого деревянного ящика, где находилась лишь урна с прахом Йозефа. Она забыла, что получила прах по почте, вместе с сообщением из гестапо, в котором говорилось, что ее отца арестовали за призывы к государственному перевороту и он погиб "при попытке к бегству". Забыла, что его хоронят под крестом, а не под звездой, поскольку он умер католиком на земле католиков, голосующих за Гитлера. Забыла собственное смятение и страх, потому что вместо всего этого в ней зародилась уверенность, словно перед ее глазами в разгар шторма зажегся маяк.
Это была моя вина. Это я тебя оттолкнула, Пауль. Это я скрыла от тебя правду и не дала тебе свободы выбора. И черт тебя побери, я влюбилась в тебя с того первого вечера пятнадцать лет назад, когда ты был в том дурацком фартуке официанта.
Ей хотелось подбежать к нему, но почему-то показалось, что если она так поступит, то потеряет его навсегда. И хотя с приходом материнства она стала более зрелой, золоченая цепь гордыни по-прежнему крепко связывала ей ноги.
Я должна приблизиться к нему медленно. Узнать, где он остановился, чем занимается. Если он еще что-то ко мне чувствует.