Елисейские Поля
Шрифт:
Он опустил голову, револьвер со стуком упал на пол.
– Не могу, – сказал он глухо.
– Не можешь? Жаль… – Она устало села в кресло. Распахнувшаяся шуба спадала с ее худых плеч, руки в белых перчатках устало лежали на коленях. Они не зажгли света, когда вошли. В комнате почти совсем стемнело. Она прислонилась к стене, закрыла глаза. Бледное лицо ее было несчастным и жалким.
– Наташа, – позвал он. – Наташа.
– Что? – спросила она, не открывая глаз.
– Наташа, Наташа… – Плечи его вздрогнули, и
Она протянула ему руку в белой перчатке:
– Я не сержусь. Я тоже несчастна.
Он не взял ее руки.
– Нет, нет, – зашептал он, вытирая слезы ладонью. – Нет. Подожди. Я хочу не так… Я хочу, чтобы ты обрадовалась.
Она покачала головой:
– Чему я могу обрадоваться?
Он торопливо вынул чековую книжку. Слезы мешали ему.
– Что я делаю? – испуганно мелькнуло в голове. – Ах, все равно, все равно. Ведь я через час застрелюсь.
Он уже держал стило в руке.
– Двадцать тысяч. Нет, нет, все тридцать пять. – Он вытер глаза и четко вывел цифру на чеке.
Теперь конец. Теперь больше жить нельзя. Конец.
Она сидела все так же. Она, казалось, забыла о нем.
– Наташа, – позвал он жалобно, – Наташа, вот, возьми.
Она удивленно посмотрела на бумажку, белевшую у него в руках, потом взяла ее и, нагнувшись, стала рассматривать.
Ее рука в белой перчатке задрожала, брови поднялись. В темноте было видно, как заблестели ее глаза.
– Кролик, ах, Кроличек, спасибо! Мне как раз ужасно нужны деньги.
Голос ее зазвенел от радости:
– Спасибо, Кроличек!
Она улыбнулась, и ему показалось, что ее бледное, прозрачное лицо слабо светится в темноте.
Он почувствовал укол в сердце. И сразу вспомнил, как еще в Ковно, еще в детстве, в комнату за часовым магазином вечером вносили зажженную лампу. Не такую, как теперь, а настоящую керосиновую лампу, женственную, стройную и прекрасную. Сквозь белый матовый колпак шел нежный, белый, волшебный свет. И ничего на свете не было красивей этой лампы.
Он весь затрясся:
– Наташа, это я свою кровь тебе отдаю, это я свою жизнь отдаю тебе, Наташа. Ты знаешь, какие это деньги? Это чужие деньги. Это нефтяные деньги, – с ужасом шептал он.
– Чужие? Тогда не надо. – Она достала чек из сумочки. – Возьми, разорви.
– Оставь, оставь. Это твое. Не спорь.
Он стащил с себя мокрое пальто, бросил котелок на стол.
– Наташа, я хочу, чтобы ты была счастлива. Ну улыбнись еще раз. Улыбнись мне.
Он встал перед ней на колени и медленно, с мучительной нежностью припал губами к ее ногам.
«Как жаба, которую долго мучили, долго кололи булавками и наконец дали капельку воды», – подумала она и от жалости и отвращения закрыла глаза.
8
Лиза
– Мама, мама, мамочка! – Она громко рассмеялась и побежала в гостиную. Моя мама. Не Наташа, не «она», как они говорили с Колей. Нет – мама.
Разве Лиза не сумеет сделать ее счастливой? Мама не знает. Ведь она все еще думает, что Лиза ребенок. А Лиза взрослая и всю жизнь отдаст ей. Да, всю жизнь. Только бы мама была счастлива.
Лиза взволнованно ходила из угла в угол.
«Борис. Но он не может помешать. Он глупый, он злой. Она, Лиза, выгонит его».
В одиннадцать часов вернулся Николай:
– Что же ты, Лиза, сидишь здесь, свернувшись, как осиротевший еж. Иди спать.
Лиза молча поднялась к себе и улеглась на диване, накрывшись платком.
Надо дождаться мамы. Теперь уже скоро.
Но и в час Наталии Владимировны еще не было дома. Лиза заснула не раздеваясь.
На следующее утро Лиза проснулась поздно, с головной болью. И сейчас же, вспомнив все вчерашнее, побежала вниз. В столовой возилась прислуга, раздраженно двигая стулья.
– Даша, барыня дома?
Прислуга потянула воздух носом:
– Дома-то дома, да не одна.
От волнения Лизе стало трудно дышать.
– Кто у нее? Кролик?
– Как бы не так! Борис… Борис Алексеевич.
Она презрительно подняла плечи и, повернувшись, стала стирать пыль с буфета.
– Она проснулась? – робко спросила Лиза.
– Кофе уже пили. Я за ветчиной уже бегала для него.
Надо подождать. Лиза снова уселась на то же кресло в гостиной.
Осуждать маму нельзя. Мама бедная, ее жалеть надо. И любить. Всем сердцем любить.
Из спальни слышался смех. Ненавистный голос Бориса говорил:
– Да, это ловко вышло. Это ловко. Ты у меня молодец. С тобой не пропадешь.
Как странно, как все переменилось! Вчера утром еще Борис был ей совершенно безразличен, а сегодня она задушила бы его собственными руками. Она протянула руки вперед. Вот так бы и задушила, с наслаждением. Дверь спальни открылась. В гостиную, в розовом капоте, быстро вошла Наталия Владимировна какой-то особенной, легкой, веселой походкой. За ней, подняв воротник пиджака, шел улыбающийся Борис.
– Лизочка! – весело вскрикнула Наталия Владимировна и, обняв дочь, крепко поцеловала ее.
Лиза спрятала лицо в розовом душистом шелке на груди матери.
– Лизочка, ты еще не знаешь? Я сегодня вечером еду в Ниццу.
– Едешь в Ниццу? – Лиза растерялась.
– Да. Ах, я так рада. Как жаль, что тебя нельзя взять с собой, Лизочка.
– Едешь сегодня? – повторила Лиза, щеки ее покраснели, глаза заморгали. – А я?
Борис с любопытством смотрел на нее наглыми черными глазами.