Елисейские Поля
Шрифт:
Больше делать нечего.
Андрей размешал сахар в чашке.
– Конечно, не очень забавно.
Лиза подняла голову:
– Но почему? Разве мы не можем сами развлечься? Если надоело сидеть дома, поедем на бульвары, в кафе.
– За семь верст киселя хлебать. А стоить это будет франков пятнадцать с метро. У тебя найдутся пятнадцать франков, Лиза?
Лиза покачала головой:
– Нет.
– Ну
Лиза взглянула на брата:
– Ну и что же из этого?
Николай ничего не ответил. Лиза смотрела на неубранный стол, на тарелки с остатками еды, на злое и печальное лицо Андрея. Дверь в темную гостиную осталась открытой. За окном глухо шумели темные деревья.
Андрей зевнул:
– Скучно.
Лиза тоже зевнула:
– Да, скучно. У меня даже переносица начинается болеть от скуки. Спокойной ночи. Я пойду спать.
Она встала.
– Проводи меня наверх, Андрей.
Андрей подложил подушку под голову:
– Лень. Я так удобно лежу.
– Как хочешь. Спокойной ночи.
Она прошла в прихожую и, не зажигая света, стала медленно подниматься по лестнице. Сквозь длинное скошенное окно слабо светила луна. Черные тени качающихся ветвей скользили вверх и вниз по белым ступенькам. Лиза, держась за перила, посмотрела вниз, в прихожую. Было темно и тихо. Из-под двери гостиной пробивалась узкая желтая полоса света. Большое зеркало на стене тускло блестело. Будто это не зеркало, а вода. И в ней, в этой темной, тихой, лунной воде, плавают не тени, а огромные сонные рыбы. Как там, в рыбьем музее. Лизе вдруг снова захотелось, чтобы рядом был Андрей и целовал ее в губы. Долго, долго, пока не закружится голова.
– Андрей, – громко позвала она, – Андрей!
– А, что тебе? – лениво отозвался Андрей из столовой.
– Ничего, ничего, – крикнула Лиза. – Спокойной ночи. – И прислушалась, не идет ли он. Но все было тихо. Тогда она вздохнула и, чувствуя, как вдруг стало неудобно дышать от боли в горле, медленно вошла к себе.
– Неужели это любовь? – подумала она, запирая дверь на ключ. – Стоит ли жить, если это любовь?
Она разделась, сняла голубую бархатную покрышку с дивана, легла и натянула одеяло.
Скорей бы заснуть.
Диван показался слишком широким, шире, чем всегда. Тяжелые, холодные простыни давили грудь. Лечь бы поперек: может быть, удобнее будет. Но двинуться было трудно. Она лежала, прижавшись щекой к холодной подушке.
Отчего так грустно? Ведь ничего особенного не случилось. Андрей? Но завтра он будет опять влюбленным и нежным. Что же тогда?
Все хорошо, все отлично. Но тревога росла. Что же это?
Разве ей не хорошо? Разве она не весело живет? Такая хорошенькая, все влюблены, и в школе первая ученица. Чего же еще? Сегодня было скучно оттого, что вчера слишком много выпили. А завтра опять будет весело. И все, все хорошо.
Но сердце билось громко и тяжело. Что же это? Что? Кровь медленно и тяжело струилась по телу, и горло сжималось от тревоги и страха. Она открыла глаза. Сквозь шторы тускло светила луна. Она взглянула на стол,
Но тревога все росла, от страха холодели ноги. Что же это такое?
Страх все рос. Он стоял тут, около кровати, он наваливался на грудь, и уже почти нельзя было дышать. И вдруг чей-то тонкий, вкрадчивый, колючий голос пропел, точно комар, над самым ухом:
– Бедная, бедная, бедная. Что с нею будет? Что ее ждет? А она спит, а она не знает.
Лиза с трудом отбросила одеяло, пошарила рукой по стене и зажгла свет.
– Что с нею будет? – повторила она. – Все будет хорошо. Кончу лицей, выйду замуж за Андрея. А теперь надо спать.
Она щелкнула выключателем и снова положила голову на подушку. Но тревога и страх не проходили.
– Уснуть, уснуть и завтра проснуться веселой, – прошептала она.
Ей показалось, что диван медленно поднялся и снова опустился. «Как на американских горах, – подумала она. – Засыпаю. Скорей бы, скорей». И чтобы вызвать сон, стала представлять себе стадо баранов на берегу реки. «Вот я беру одного за рога и веду его через мост, вот я беру второго за рога…»
Стало неприятно, душно, рука неудобно давила щеку. Только не двигаться. «Сейчас пройдет, сейчас засну». Река вдруг поднялась кверху, выросла, как гора, белые рогатые бараны быстро заплавали в зеленой воде. «Рыбы, – с трудом подумала Лиза и с блаженством и освобождением прошептала: – Сплю».
6
Кролик сидел в ресторане за столиком и ждал Наталию Владимировну. Была уже половина второго, она обещала приехать в час, и Кролик волновался. Он был все такой же, не изменился, только теперь в зубах торчала не сигара, а трубка, котелок был запылен, и вместо шубы с бобровым воротником на нем было летнее короткое пальто.
В кармане у Кролика лежали триста франков, доставшиеся с таким трудом.
– Сто франков – завтрак, двести – ей.
Все из-за нее. Из-за Наташи. И хотя бы она чувствовала. О, тогда все было бы совсем, совсем другое. Но она бессердечная. Ей все равно. Она даже не замечает. Он с ненавистью смотрел на клетчатую скатерть, на низкие четырехугольные окошки, на стены, разрисованные овечками и поросятами, на весь этот фальшиво-нормандский стиль. В сущности, ему не за что было ненавидеть этот ресторан. Ненависть его относилась к Наташе. Ее он ненавидел. Ее и себя. Ее – за то, что она довела его до позора и нищеты, он так и думал: «Позора и нищеты». Себя – за то, что позволил довести себя до этого.
Лакей во второй раз подошел с карточкой. Кролик раздраженно махнул на него рукой:
– Я жду даму, – и отвернулся.
Но лакей почтительно нагнулся к нему:
– Господин Рохлин, вас просят к телефону.
– Меня?
Кролик вскочил:
– Где у вас телефон? Где?
Голос Наташи громко и резко проговорил в трубку:
– Это вы? Я не могу приехать завтракать.
– Но… Но почему?
– Не могу. – В трубке что-то щелкнуло.
– Наталия Владимировна, Наташа! – визгливо крикнул Кролик.