Елисейские Поля
Шрифт:
7
Веру перенесли в дом. Она лежит на диване в той самой комнате, где только что шила, и на столе у окна все еще белеет маленькая кофточка, а в спинке кресла вколота иголка с длинной извивающейся ниткой.
Люка стоит на пороге и смотрит на сестру. Верины открытые глаза бессмысленно устремлены прямо вверх, в потолок, лицо бледно и неподвижно, запекшиеся губы полуоткрыты. «А-а-а», – ни на минуту не прерывается крик. Неужели это кричит Вера? Разве нельзя ее унять?
Екатерина Львовна и горничная суетятся. Арсений побежал за доктором.
Вера
– Сейчас, сейчас, Верочка, подожди. Сейчас, ради бога. – Екатерина Львовна расстегивает Верино платье, мочит ей лоб холодной водой. – Сейчас, Верочка. Как это случилось, Люка? Отчего?..
– Я не знаю, – растерянно говорит Люка. – Она, кажется, хотела зайти в беседку и оступилась… Я не знаю.
– Верочка, господи, Верочка, не кричи так…
Наконец доктор. Дверь в гостиную закрывается. Туда нельзя. Люка садится на диван и ждет. Арсений с перекошенным бледным лицом шагает из угла в угол. Люка прижимает руки к груди:
– Арсений, что это было?
Но он только молча отмахивается от нее. А крик все продолжается. Пробегает прислуга с полотенцами.
– Арсений, – спрашивает Люка, – Арсений, я не понимаю. Вера…
Арсений останавливается перед ней, смотрит на нее с ненавистью.
– Отстаньте, – говорит он сквозь зубы, – это из-за вас, из-за вас…
Опять пробегает горничная, неся подушки и простыни. И вдруг становится тихо. Люка вытягивает шею. Слышны только слабые стоны.
Люка осторожно открывает дверь. На полу миска с водой, полотенца, на докторе белый халат, и на белых подушках Верино бледное лицо. Лихорадочные горящие глаза останавливаются на Люке.
– Будь ты проклята! – Верин голос звучит хрипло. – Будь проклята! Будьте вы прокляты!
– Верочка, – ужасается Екатерина Львовна.
– Прокляты, прокляты! – злобно и настойчиво повторяет Вера.
– Верочка…
– Прогони ее, мама! – вдруг вскрикивает Вера. – Не пускай! И к гробу не пускай! Она мне мертвой глаза выткнет! Будь она проклята!
– Уходи, уходи. – Екатерина Львовна испуганно выталкивает Люку и захлопывает дверь.
– Мама, – кричит Вера, – это они убили меня! Она и он! Будь они прокляты! Прогони, прогони его!
– Сейчас, сейчас, Верочка. Не волнуйся. Доктор, скажите, что ей вредно волноваться.
Дверь снова отворяется.
– Я прошу вас. – Губы Екатерины Львовны дрожат и дергаются. – Уходите сейчас. И никогда… никогда… – Она ловит воздух ртом, как рыба на песке, и не может кончить.
– Слушаюсь. – Арсений низко кланяется ей и выходит на террасу.
– Мама…
Но Екатерина Львовна даже не поворачивает головы, как будто Люки вовсе нет.
– Будьте вы прокляты, прокляты! – несется надрывающий хриплый шепот. – Прокляты, прокляты!..
Автомобиль останавливается перед калиткой. Из Парижа приехал доктор. Снова открывают и закрывают дверь, снова горничная пробегает мимо Люки с бельем и горячей водой.
Стоны совсем стихли, и Вериного голоса больше не слышно. Из-под двери тянет неприятный сладковатый запах. От него во рту медный вкус, язык как-то странно распухает, и нёбо, ставшее тоже медным,
И снова автомобиль. Это Володя. Он бежит, спотыкаясь, по саду.
Екатерина Львовна выходит к нему навстречу.
– Вера… – Он задыхается. – Вера… жива?
И дверь за ними закрывается.
Люка сидит на диване. Ноги затекли, и голова болит от хлороформа. Но она боится встать, боится двинуться. Она смотрит не отрываясь на белую дверь. Это необходимо. Она должна. И нельзя ни на минуту закрыть глаза. Который теперь час? Наверное, уже поздно. Хочется есть, но разве можно думать о еде?
Там, у Веры, зажгли свет, из-под двери желтеет узкая полоска. Люка сидит в темноте на диване. Направо чуть светлеет окно. И за ним, прижавшись к стеклу, чье-то лицо. Люка вздрагивает. Ей страшно. И успокаивает себя: это только кажется. Нет. Черные блестящие глаза смотрят прямо в комнату, прямо на нее, и губы шевелятся, словно зовут: «Люка». Это Арсений. Но Люка делает вид, что не замечает его. Он поднимает руку, тихо стучит в стекло. Какое у него бледное страшное лицо. Люка отворачивается, чтобы не видеть.
Входит Владимир:
– Люка, Люка, вы здесь…
Люка встает, затекшие ноги плохо слушаются, и спина ноет.
– Володя, я здесь. Дайте мне руку.
– Люка, – шепчет он в темноте, сжимая ее пальцы. – Люка, надо молиться. Будем молиться. Вы еще ребенок, у вас чистая душа. Бог вас услышит. Будем молиться, Люка, и она не умрет.
Люка становится рядом с ним на колени.
– Читайте молитвы, Люка. Все, что знаете. Я не умею.
– Отче наш… – читает Люка и, кончив, останавливается.
– Еще, еще. Не так. От всего сердца, Люка. Вы еще ребенок. Бог вас услышит, молитесь.
– Богородица Дева, радуйся. – Люкин голос дрожит. Темно. Владимир плачет, прижимая голову к полу, а если повернуться, за стеклом страшные, блестящие глаза. – Благодатная Мария, Господь с Тобой.
– Господь с Тобой, – тихо повторяет Владимир.
– Я больше не знаю молитв…
– Читайте еще раз. Еще раз. Вас услышит Бог. Только от всего сердца, Люка. От всего сердца, и она не умрет.
– Володя, – зовет Екатерина Львовна, – Вера пришла в себя.
Владимир быстро встает. Люка опять одна в темноте, и только бледное страшное лицо за окном. И вдруг Верин голос, слабый и звенящий:
– Дайте мне ее. Дайте. Ведь это девочка? Да? Я знала, что девочка. Дайте мне ее.
– Сейчас, Верочка. Ее только запеленают, сейчас.
– А глаза у нее светлые? Светлые, как у тебя, Володя? Моя дочка. Где же она? Ах, дайте ее мне, – жалобно просит Вера.
– Сейчас, сейчас. Подожди, Верочка. Ее сейчас принесут.
– Володя, мы уедем втроем к морю. Хорошо? – быстро говорит Вера. – Ты, я и она. Мы с тобой будем плавать. Ты знаешь, я чудно плаваю. А она будет лежат на солнце, на песке. Мама, отчего ты плачешь? Ведь ты теперь бабушка. Как смешно – ты бабушка. Ах, дайте же мне ее. Пусть ее здесь пеленают. Это моя дочка. Мама, мама, какая ты злая. Принеси ее, принеси.