Елисейские Поля
Шрифт:
Поль улыбается. Зубы у него пломбированные. Он пожимает им руку – ладони у него потные.
– Какие хорошенькие, – говорит он развязно. – Только худенькие, как макароны. Но все-таки прелесть.
Садятся на скамейку. Люка с краю, рядом Поль, потом Жанна. Ивонна уступила ей свое место возле Поля.
– Ну, девочки, расскажите что-нибудь веселое, – говорит он.
Но они молчат. Ивонна толкает Жанну ногой, давясь от смеха.
– Чего ты?.. Перестань, – смущенно шепчет Жанна.
Поль смотрит
– Совсем еще маленькая. В коротких чулочках. Сколько вам лет?..
Люка обиженно прикусывает губу:
– Через месяц пятнадцать.
– О, как много. – Он протягивает руку к Люкиным коленям. – А потрогать можно?..
Люка вскакивает красная и злая:
– Не смейте. И довольно с меня… Прощайте.
Она поворачивается и быстро идет к воротам. Ивонна догоняет ее:
– Что же ты? Куда? Он обидится.
– На здоровье, пусть обижается.
– Но как можно?.. Ты совсем невоспитанная.
– Убирайся. – Люка почти бежит.
– Разве он тебе не нравится?..
– Ужасно нравится, страшно, и он чудно тебе подходит.
– Ну вот видишь…
– Прощай.
Ивонна недоумевающе смотрит Люке вслед, потом возвращается к Полю и Жанне.
– Сумасшедшая эта Люка.
Люка идет по тротуару.
Как противно. Руки у него потные, и весь он отвратительный, и еще целуется с этой индюшкой. А она, Люка, побежала смотреть на него. Она, к которой прилетает Азраил…
Люка морщится. Какой стыд. Он чуть не взял ее за колено. Чтобы успокоиться и убить время, Люка идет пешком. Идти далеко, с Монпарнаса в Пасси. Но ей не скучно. Она размеренно шагает, читая в такт:
Есть Ангел смерти; в грозный часПоследних мук и расставаньяОн крепко обнимает нас,Но холодны его лобзанья…Уже четыре часа, а в одиннадцать можно лечь.
Он крепко обнимает нас,Но холодны его лобзанья…Люка сидит перед тарелкой супа и, улыбаясь, глядит прямо перед собой на обои.
– Люка, чему ты? – спрашивает Екатерина Львовна.
– Что? – Люка растерянно моргает.
– Чему ты улыбаешься?..
– Я?.. Разве я улыбалась?..
Вера подозрительно смотрит на сестру:
– Ты вообще какая-то странная. Сонная. Синяки под глазами.
Люка краснеет:
– Я? Я ничего… Я вспомнила, в лицее…
– В лицее?.. – Вера грозит ей пальцем. – Смотри у меня.
Неужели догадалась?.. Неужели видела его?.. От страха холодеют руки.
– Ты не больна ли, Люка? – беспокоится Екатерина Львовна.
– Нет, я здорова. Я очень проголодалась.
Люка,
– Не ешь так жадно. Никто не отнимет.
7
Азраил… Как хорошо…
И вдруг электрический свет нестерпимо ярко ударяет в лицо. Вера стоит перед кроватью:
– Я так и знала. Так и знала.
– Что? Что такое?..
– Нечего притворяться.
– Я не понимаю. Я хочу спать. О чем ты?
– Ах, ты не понимаешь?.. Не понимаешь, не знаешь. Маленькая, наивная. Так я тебе расскажу.
– Нет, нет, – испуганно кричит Люка. – Я не хочу, не надо, я не хочу этого знать. – И зажимает уши.
Но Вера грубо отводит ее руку:
– Нет. Ты будешь слушать. Довольно. Не знала, так узнаешь…
Вера до боли стискивает Люкину руку и, наклонив к ней бледное злое лицо, быстро-быстро говорит о самом позорном, о самом страшном.
– Вера, ради бога, Вера…
– Что у вас тут такое?..
В дверях стоит испуганная Екатерина Львовна.
– Вот, – Вера трясет Люку за руку, – вот, полюбуйся на твою дочь!..
– Вера, что ты говоришь? Замолчи, – шепчет Екатерина Львовна, – как тебе не стыдно?
– Стыдно? Это ей должно быть стыдно…
Люка лежит, уткнувшись головой в подушку. Екатерина Львовна наклоняется над ней:
– Люкочка.
Люка вдруг поднимает голову, смотрит на мать затравленными глазами.
– Отстаньте от меня, черти, – говорит она хрипло.
Снова тихо. Екатерина Львовна ушла к себе. Вера успокоилась и спит. Люка лежит, широко раскинув руки. О, как отвратительно… Голова горит. И все уже ясно, она все знает… Все ясно, отвратительно, грубо и страшно. И неужели правда? Неужели? И как люди живут, разве можно жить, если это правда?..
Люка еще шире разбрасывает руки, чтобы только не дотронуться до себя. Отвратительно, все отвратительно. И отвратительнее всего она сама…
Люке стыдно. Люке противно. Лежать бы так целый день в темноте, никого не видеть, ничего не слышать. Но надо вставать. Сейчас проснется Вера. О, как все отвратительно. Как противно. Как стыдно смотреть на свою рубашку, натягивать чулки, мыться.
Люка уходит потихоньку из дома, пока все спят. Но и на улице все противно. На людей смотреть нельзя, они тоже все… И даже лошади… Люку начинает мутить. Какая гадость. Чтобы успокоиться, она рассматривает автомобили. У них четыре колеса и мотор, руль. Вот маленький «ситроен», а это «рено». Да, об автомобилях еще можно думать. И о деревьях, о тучах, о ветре.
Но в лицее опять все отвратительно. Толстая Ивонна, которая целуется с Полем… И Жанна, и все ученицы, и учителя. И даже мухи. Ведь и мухи тоже… Люка сидит красная, с запекшимися губами.