Элемента.L

Лабрус Елена

Вера Павловна закрыла дверь аккуратно и плотно и потом только поздоровалась.

– Здравствуй, Дуся!

– И тебе, Вера, не хворать, - ответила Евдокия Николаевна, сидящая за столом на своем любимом месте у окна.

– Присесть можно?
– спросила гостья.

Купчиха махнула жилистой рукой на стул с противоположной стороны стола.

 - Давно, Дуся, мы с тобой не общались, - сказала Волошинская, долго и тщательно устраиваясь на стуле.

– Давно, Вера, давно, - согласилась хозяйка, и по хмурому выражению ее лица

было понятно, что и ещё бы столько же она бы с ней не говорила, если бы она сейчас не пришла, - Чему обязана?

– Разговор есть, - ответила гостья, снова поерзав на стуле.

– Ну, говори, коли есть, - ответила Купцова, пристально посмотрев на гостью.

– Прощенья я, Дуся, хочу попросить, - сказала Вера Павловна словно съеживаясь под ее взглядом и не поднимая глаз, - Виновата я перед тобой.

– Ну, вина она ж не дым, глаза не ест, - сказала Евдокия Николаевна, брезгливо отворачиваясь к окну.

– Глаза не ест, а душу жжет. Прости меня, Дуся! Не со зла я! Попутал черт! Ввел во грех!
– с чувством сказала старушка, посмотрев наконец, на Купцову, прижимая руку с сжатым кулаком к груди, - Вся душа изболелася! Покою мне не дает. Я ж думала, не будет у меня возможности с тобой поговорить. Хотела уж так прийти повиниться. А тут ты в память пришла, вот и подумала я, что это мой шанс.

– Ага, для тебя такой нарядной, доктор меня с того света вытаскивал, - возразила хозяйка.

– Может и не для меня. Но я больше всех обрадовалась, когда ты говорить начала и в столовую приходить. Все момента ждала удобного зайти.

Купчиха только головой покачала.

– Не хотела я Дуся ничего брать. Вот те крест, не хотела!
– и в подтверждение своих слов старушка с чувством перекрестилась, - Я только посмотреть хотела. Только посмотреть! Ведь про вас, про Купцовых, каких только небылиц в Дубровке не рассказывали.

– А разве не ты ли те слухи по Дубровке разносила как сорока на хвосте?
– ухмыльнулась бабка.

– У меня фантазии такое придумать, что про вас говорили, не хватит, - отмахнулась гостья.

– Придумать ума не хватит, а вот трепаться на всех углах ума много не надо, - возразила Евдокия Николаевна.

– Трепалась я, Дуся, да, трепалась! Много ли у бабки в богадельне развлечений, вот только языком и молоть, - согласилась Вера Павловна.

– Ты и мела как помело. Язык то он что, без костей!

– Только сама я за свое любопытство и поплатилась!
– сказала гостья.

– Любопытство оно у кошки, а ты обворовать меня пыталась!
– зло прошипела бабка, наклонившись к гостье через стол.

– Господь с тобой, Дуся, говорю же тебе, не хотела я ничего брать, только посмотреть хотела. Убедиться, правду ли люди про то ожерелье говорят. Клянусь тебе, Дуся, только посмотреть! И бабка снова начала истово креститься.

– Ой, брось ты Вера, свои кресты накладывать. Давно ли ты в Бога то уверовала, коммунистка хренова? Люди. Правду. Не смешила бы уж!

–

Но ты мне тогда скажи. Правда ли что есть у тебя ожерелье такое, что молодость дает?
– спросила Вера, ни разу не смутившись.

Купчиха откинулась на стуле и искренне разразилась глухим смехом.

– Шла бы ты, Вера, к себе, - отсмеявшись, сказала она зло, - а то сейчас доктор на обход придет, застанет тебя.

– Не застанет. Он к Липовой пошел, а это не меньше, чем на полчаса затянется, - невозмутимо возразила Вера Павловна, - Да хоть бы и застанет!

– А смелая ты!
– восхитилась она, - В глаза врать, да креститься при том. Очень смелая!

– Не врала я. Говорю тебе как есть. Воровать не хотела, только посмотреть. А что про ожерелье то спрашиваю, так ведь так и не видела я его. Скажи, Дуся, ведь есть оно у тебя? Не Господь тебя одарил, а ожерелье это, что от Лукавого, силу тебе дает вторую сотню лет жить?

И гостья, видимо, задав главный свой вопрос, замерла, боязливо глядя на хозяйку. Та раскрыла ворот халат, с любопытством разглядывая свою впалую грудь.

– Ты видишь на моей шее ожерелье?

– Не вижу, - искренне призналась Вера Павловна.

– Вот и я не вижу. А если и награждал меня кто чем, так разве что папенька богатырским здоровьем, да вшами нательными солдаты в госпитале, за которыми мне ухаживать довелось. А будь у меня ожерелье, то еще в голодовку после засухи в двадцать первом году я бы его проела, или во время коллективизации в тридцать втором его бы за любую еду сменяла, а не зубов своих лишилась подчистую. Если и это тебя, дуру, не убедило, то скажи, где бы я укрыла драгоценности, про которые все вокруг, даже ты, знают? А? Где?

– Так в комоде бы и укрыла!
– удивилась Вера Павловна очевидности объяснения, - Ты ж с этим комодом не расстаешься не зря.

– Не расстаюсь. Верно. Только уж больно приметный у меня комод, чтобы в нем драгоценности прятать. Да что я с тобой вообще-то толкую!

И она махнула на бабку рукой и полезла в карман за сигаретой.

– Складно Дуся ты говоришь, - заметила ехидно Вера Павловна, - Да только в том-то и фокус, что ожерелье то простое, а не драгоценность какая. Из простого стекла сделано.

– Ммм, вон в чем секрет, значит, - сказала Евдокия Николаевна, выпуская струйку дыма через уголок рта, - Что ж ты себе такое сама не сварганишь? У нас стекла этого после замены окон у завхоза в сарае пруд пруди. С ног до головы ожерельями можно увешаться. Главное не порезаться только насмерть, когда нацеплять будешь, а там глядишь, как раз с ним лет сто и проживешь.

– Ладно, пойду я и правда!
– никак не отреагировала старушка на сарказм, закашлялась и бодро встала, - А то насидишься здесь у тебя в дыму и одежду провоняешь, и легкие еще потравишь. Я тебе, кстати, гостинец, под стать и принесла, - сказала Вера Павловна, доставая из кармана пачку сигарет, - Чуть не забыла.