Элем
Шрифт:
– Всё, как прежде, - врёт он, протирая глаза.
– Борис Борисович, - приглашаю и второго.
Он, конечно, менеджер, и всё такое, но лицом совершенно не владеет. Его вопросительный взгляд направлен на Марка: мол, как скажешь, так и озвучу.
– Как прежде, - выдыхает он, боясь глядеть на доску.
Эта фраза буквально выкачивает из него силу. Без остатка.
– Тогда мой доклад закончен.
– Возвращаю фломастер на стол.
– Если, конечно, у вас нет вопросов по существу дела.
Марк, Борис Борисович и Шеф целый час ругаются
Начинаю собирать вещи, чтобы не тратить время попусту. Коллеги, оставшиеся к тому позднему часу в офисе, смотрят на меня и ещё пока ничего не понимают. Я тоже не совсем представляю себе дальнейшие действия. Пока я хожу ногами и дышу воздухом, мне нужны деньги. В моём сегодняшнем состоянии я вряд ли найду другую работу в осмысленный срок. Профессия моя — в высшей степени невостребованная. Стать альфонсом, переехав к Алине? Она вытерпит? Ах, да! Мы же в ссоре. Остаётся работать каталой у гаишников, набрасывая на них «петли». Или можно попробовать подзаработать, продавая марсианские пейзажи окраин Элема.
В конце концов, распахивается дверь кабинета. Шеф направляется ко мне с вердиктом «в руках». Они не просто сломали его, они ещё и заставили его самолично довести до моего сведения их решение. Ему не позавидуешь. Останавливаю его взглядом и заставляю молчать. Он видит коробку с барахлом, протягивает вялую пятерню. Жму её. Беспечно улыбаюсь. Собираюсь уходить.
– Продержись какое-то время. Я всё улажу, - говорит вдогонку он.
Киваю и выхожу за дверь, зная, что делаю это в последний раз в жизни.
Мы уже третий час сидим с Тимофеем в какой-то забегаловке на «Рижской». Подходят к концу вторые «поллитра», поэтому его движения становятся всё более неловкими, а речь несвязной. На меня водка действует только как наполнитель желудка. Привычные симптомы отравления напрочь отсутствуют. Когда это случилось впервые, я, помнится, даже запаниковал. А теперь нахожу в этом некое пикантное удовольствие: играть пьяного гораздо интересней, чем просто быть им.
– Да ты пойми, - горячится Тимоха.
– Свой бизнес — это совсем другие горизонты. О финансовой стороне дела я даже не говорю.
– С чего ты взял, что меня интересуют большие грязные деньги?
– Вздор! Ты же ездишь каждый день на эту свою... Как её? «Спортивную». На дядю горбатишься. А тут своё, кровное. Сам себе хозяин.
– Уже не езжу.
– Чего?
– Уволился.
– Когда?
– Сегодня.
Тимофей переваривает полученную информацию. Его лицо озаряется внутренним светом.
– Да это же знак тебе! Ты что, не понял?
– Что знак, понял. Только я интерпретирую его по-другому.
– А!
– он машет на
– Ты опять об этих глупостях. Завязывай. В дурку они тебя приведут — помяни моё слово.
Тима — единственный, кому я однажды признался в появившихся у меня сомнениях насчёт мирового материального устройства и своих новых способностях. Уже тысячу раз пожалел. Для него не существует ничего, что нельзя конвертировать в монеты. Если б хотя бы карточные фокусы или предсказания судьбы — то другое дело. Вмиг бы озолотились. Но вместо этого — какой-то странный город, наводнённый психами. Я не борюсь с его жизненным кредо, следуя золотому правилу: заблуждаться следует тихо, чтобы не мешать остальным.
– Тёлку вчера снял — пальчики оближешь, - сменил неожиданно тему он.
– У тебя там, кстати, как? Даёт?
– Всё нормально, - вру, сотворив на лице гадкую ухмылку.
– Женись на ней. Она баба хорошая. Я тебе авторитетно заявляю. Давай за нас, а?
Судя по скачущей повестке дня, наша встреча приближается к развязке. Если у него, конечно, не возникнет идей. Так и есть.
– Я знаю тут один приличный бордель.
Но и на этом откровении наши посиделки не заканчиваются, как ни странно. После «про баб-с» мы неожиданно скатываемся в «глобальное». Возражаю ему вяло и больше для себя — он вряд ли вообще завтра вспомнит.
– Жулики кругом!
– гремит Тимоха.
– Проходимцы!
Насмешливо фыркаю.
– Ты что, не согласен?
– Согласен. Только не понимаю, почему тебя это удивляет и напрягает. Так устроена эта углеводородная цивилизация. Ты и сам не прочь присоединиться к ним.
– Всё могло быть совершенно по-другому.
– Что же не стало?
Тима грозит мне пальцем.
– Мизантропище ты старый! Найдём тебе должность начальника крематория.
– Кочегара, - возражаю.
– На руководящие посты не гожусь.
Но он совершенно напрасно приписывает мне эти неблаговидные качества. Не далее как вчера, например, я пришёл к странному для себя заключению: в человеке есть одна черта, которая меня реально восхищает и завораживает — это его дерзость. Ради даже простого куража он способен пойти против своей природы и отказаться от уготованного ему блага.
Делюсь своим открытием с Тимохой — мы же собутыльники всё-таки. Он, конечно, начинает спорить. Сыплет чуть ли не Гегелем. Говорит про полёты к звёздам, про 5-ый «айфон».
– Да брось ты, - хлопаю его ласково по плечу.
– Ничего гениальней колеса человеку всё равно уже не придумать. А полетим к другим галактикам, так, пожалуй, ещё и в стенку врежемся.
– Какую стенку?
– недоумевает Тимофей.
– Кирпичную. Обклеенную фотообоями под звёздное небо.
– То есть ты, вот так запросто, в двадцать первом веке, серьёзно считаешь нашу Вселенную иллюзией?
– Не Вселенную, а твоё узколобое представление о ней.
Он продолжает упорствовать. Обзывается обидными словами и клеит на меня ярлычки.