Элегия
Шрифт:
Мне тяжело было идти в гору и дышать, но я ловил каждый момент и говорил вам о своей любви. Вы сняли свою муфту и велели мне её держать перед лицом. Шелковистый холодный мех прикоснулся к моим губам, и я не в силах был удержаться, чтобы, украдкой от вас, его не поцеловать.
Тогда мне хотелось простудиться и умереть, чтобы не переживать жизни врозь, которая должна была рано или поздно наступить, и вот теперь наступает. Я поделился с вами этой мыслью. Вы сказали:
— Посмейте только заболеть…
Пьесы я не видал, хотя сидел рядом с вами в партере
Пообедав вдвоём, мы ушли в вашу комнату. Чистенько так, уютно было в ней. На круглом столе горела лампа под зелёным абажуром и отражалась на завешенных сукном стёклах вашего книжного шкафа. На столе томик Алексея Толстого и растрёпанные тетради с рисунками. По стенам этюды.
Все куда-то ушли, и в доме было совсем тихо. Слышно было, как гудела в передней затопленная печка, и дребезжала её дверца.
Тогда я рассказал вам свою предыдущую жизнь. Рассказал искренно и подробно. Помню, когда я умолк, было уже одиннадцать часов вечера.
Вы слушали меня и принадлежали мне своим взглядом, своими мыслями, своими нервами, и так никогда и никому уже принадлежать не будете, потому что никто другой уже не отдаст вам так всей своей души целиком.
Тогда я знал, что жгу свои корабли. Такие девушки как вы прощают всё, кроме искренности. Она их гипнотизирует, но только на несколько часов.
Ну, да с меня и тех часов достаточно, ибо ценность всего того, что не может повториться, чрезвычайно велика…
Всё до последней вещицы в вашем доме мне было дорого. Когда я надевал пальто, собираясь уходить в переднюю, вошёл ваш белый пойнтер и ласково постучал хвостом по ножке стола, и это приветствие пса тронуло меня до глубины души. Вероятно, инстинкт ему подсказал, что в эти моменты я был больше, чем вашим другом. Вы проводили меня до самого низу лестницы и когда подали руку, я сказал, улыбаясь: «Дайте и другую», и вы протянули её, нежную и бархатистую как кошачья лапка.
Домой я вернулся совсем разбитым. Я не скрыл от вас, что мне тогда уже были известны объятия женщин. Но какие пустяки то нервное потрясение, которое переживаешь после этих объятий, в сравнении с тем потрясением, которое я пережил только от сознания, что в этот вечер вся ваша душа была моею.
Желая успокоиться, я лёг в постель и взял свою любимую книгу: один из томов Байрона. Открылось прелестное стихотворение «Афинской девушке». Каждая его строфа заканчивается точно в мелодекламации звучным, написанным греческими буквами, стихом: "??????????????!" ("Жизнь моя, всю тебя люблю"). И я не могу уйти глазами от этой милой строчки.
Теперь напомню вам ещё один вечер. Мы также сидели в вашей комнате. Вы только что получили письмо с объяснением в любви от вашего товарища по школе, от того самого, который пришёл пешком из Иркутска, чтобы учиться
Письмо было написано рыжими каракулями на серой бумаге и запечатано в испачканный конверт. Юноша этот имел несчастье полюбить вас. Для него это было ужасным горем.
Вас испугало сильное чувство мальчика, который любит в первый раз. Вы знали, что такие люди, полюбив, погибают, подобно собаке, которая до последнего издыхания гонится за поездом, где в одном из вагонов сидит её хозяин, равнодушный ко всякому проявлению любви.
В конце концов собака, конечно, отстанет и, задыхаясь, грохнется о землю, с безумными глазами и кровавой пеной у рта.
Не верю, чтобы вас не взволновало это письмо. Не верю, чтобы вы спали спокойно в ту ночь. Когда со слезами просят хлеба, иметь возможность подать только кусок камня, — большое горе.
Поделиться этим горем вы пришли ко мне.
Если в это время вы любили кого-нибудь другого так, что думали даже стать его женой, то всё же с ним вы вряд ли бы поделились этим событием, ну хотя бы не желая возбудить его ревности.
Значит, я вам был ближе всех. Вы чувствовали, что один я способен был понять вашу печаль и, может быть, сам невыразимо страдая, совершенно объективно подать совет, как успокоить безумца. Сказав всё, что я мог сказать по этому поводу, я почувствовал огромное нравственное удовлетворение от сознания, что и в этот момент вы принадлежали только мне.
Я замолчал. Она закрыла тетрадку и поглядела на меня серьёзно. Одна щека её горела. Ветер чуть шевелил ленту на её шляпе.
— Вы — странный человек, — сказала она, — я вас понимаю, но не совсем…
— Я бы мог выразить то, что я думаю ещё яснее, но боюсь оскорбить ваш слух. Ведь вы сами на днях сказали, что мы с вами совсем чужие.
— Это так, но продолжайте. Никому другому я не позволила бы говорить всего, что позволяю вам…
«Ещё раз и последний ты принадлежишь мне», — подумал я и заговорил снова.
— Ну, так слушайте же. Что я люблю вас, это вы и сами хорошо знаете. Мне тяжко от мысли, что я никогда не буду вашим мужем, но хотите верьте, а хотите — не верьте, я не завидую тому, кто им станет! Я никогда не пытался поцеловать вас, хоть, может быть, для этого и были удобные моменты. Всё или ничего. И тем не менее я думаю, что взял всё, а тому другому достанется сравнительно немногое… Тело…
Вы знаете, что вы красивы, но ещё более красивое тело я могу приобрести за деньги. Душевно, как и телесно, женщина может отдать себя только раз, а остальное будет повторением и всё менее интересным. Ваши лучшие и самые чистые душевные движения первый взял я. Я это чувствую, мне это говорит особый инстинкт, который меня никогда не обманывает.
С каждым годом брака ваша душа будет дальше от души вашего мужа, а к моей ближе. Только в материальном мире существуют несправедливости, но в другом мире каждый получит то, чего заслужил, а я ли вас не заслужил, отдав вам свою совесть и спокойствие отца, которого люблю…