Экстремист
Шрифт:
Флигелек построили на совесть, как крепость. Да не учли одной мелочи разлапистых сосен, которые нависали над окошками-бойницами. Кажется, в прошлой жизни я был лемуром?..
Через окошко я пробрался в келью на третьем этаже, из кельи — в коридорчик, из коридорчика — на лестницу.
Было темно, как у черного негра известно где, если выражаться сдержанно. Я шел на нервный голос, доносящийся снизу. «Стечкин» у скулы бодрил. Потом на улице взревел автомобильный мотор — и ударил жесткий свет фар. Психологическая атака, обговоренная с Никитиным.
В искаженном
У приоткрытой двери плясал дамский угодник. И палил в белый свет, как в копеечку: клац-клац-клац! Впрочем, была ночь, что не меняло сути дела. Я к тому, что было светло, как в полдень на пляже, где много-много мясистых сисек и лебяжьих ляжек. От их обилия можно потерять присутствие духа. Что и случилось с впечатлительным Подгородинским.
В обойме ПМ девять патронов. Защитник девичьей красы увлекся и забыл оставить себе на память девять граммов. И от ужаса метался по тесному пространству холла, как ночная, пойманная в силки птаха.
Я мог подарить ему жизнь, как Господь наш. Но зачем? Через неделю-другую он превратился бы в зачуханный, кровавый обрубок говядины, для которого смерть — райское наслаждение. И я подарил ему это райское наслаждение, как Господь наш.
— Эй! — крикнул я.
Стрелять в беззащитный шлакоблочный затылок — не мой профиль. И меня услышали. По той причине, что между сосен снова бродила тишина. Кажется, счастливчик и не понял, что случилось? Он оглянулся на голос, а невидимая пуля уже аккуратно дробила лобную кость.
Повезло, что там говорить. Даже можно заказывать открытый гроб. На радость родным и близким. Лишь лоб необходимо прикрыть бумажной полоской с поминальной молитвой. Из эстетических соображений.
Что же потом? Началась обычная следственно-колхозная суета. И уборка схожих из-за общей смерти жаверов, то бишь мужиков. Думаю, девушка Фора порадуется утром, узнав, какие с трудом обуздываемые страсти… вокруг её стана.
Более всех в этом мелком недоразумении пострадал Никитин. Морально. Поскольку аховая пуля, угодив в фару джипа, раздробила её в стеклянно-мозговую кашицу. Очень неприятное зрелище. Для того, кто любит и холит свою автомобильную лошадку. Мы с Резо-Хулио успокаивали конюха, как могли.
Потом посидели на крыльце, покурили. В свете последних событий нам вспомнился анекдотец:
— Ваня дома? — Ваня умер. Хумарик затянулся косячком и снова спрашивает: — Ваня дома? Я же сказала вам: — Ваня умер. — Так я не понял, он что, за коноплей не поедет?
Посмеялись. Я обратил внимание, что наш флигелек не содрогается от оздоровительного храпа и пригрозил обитателям его утренним марш-броском до Гвинеи-Бисау. На этом вполне удачный для многих денек закончился. И слава Богу!
Я всегда подозревал, что мой друг и приятель Орехов когда-нибудь будет фельдмаршалом Службы безопасности. Если, конечно, из-под него не вырвут казенный стул. Такие же любители воплощать горячую
Во всяком случае, его приезд с как бы инспекционной целью в «Аврору» был обставлен в лучших традициях прошлых лет.
Два крейсерских 600-х «Мерседеса», передавив непривычных к лихой езде комендантских кур, остановились у кафе. Дорогого гостя встречали хлебом-солью. Местное богобоязненное руководство. И девушки. В руках Форы горбилось какое-то кондитерское изделие. (Мы скромно заканчивали ранний свой обед; ранний — из-за приезда высокого гостя, и все торжество наблюдали через новое незамутненное стекло.)
Так вот, два хранителя тела открыли одну дверцу лимузина и оттуда выбрался величественный полковник. Надувал щеки, как цирковой борец. Осмотрелся хозяином, как мои владения и моя челядь, не балуют людишки? Комендант в ответ двинул тяжелое вооружение: Фору с кондитерским фирменным кирпичом на маленьком подносе. Девушка по случаю летнего денечка оказалась в легкомысленной газовой кофточке. С игривым декольте. (Ох, комендант-душка, знал, подлец, человеческие слабости, знал.)
Сдержанно приподняв брови, высокопоставленный чин сделал шаг. А опечаленная известными вчерашними событиями Фора тоже… шажок навстречу.
И о, ужас! Каким-то непостижимым образом сановник влепился державной ряшкой в девственную девичью прелесть. Как кирпич в тесто. Присутствующие на церемонии принялись было любоваться голубыми небесами, да дремучими лесами, однако полковник не сплоховал — отломив кусочек от сдобы, пожевал и громогласно объявил:
— Вкусно, понимаешь. Все вкусно. Спасибо.
Я бы посмеялся, да подавился компотом. Черт-те что?!. Подобное возможно лишь в нашей азиатской глубинке. Теплое, хлебное местечко в казенном доме приобретает какие-то мистические свойства. Странная какая-то закономерность, неправда ли? Мои размышления о смысле жизни прервал Алеша Фадеечева, теперь он выступал главным толмачом от имени группы имени меня:
— Александр Владимирович, план мероприятий закончен. Какое будет ЦУ?
— Отдыхать и ждать, — ответил я, — дальнейших указаний.
Все тяжело вздохнули — неужели опять какие-то пакости готовятся и пошли готовиться к отъезду из райского местечка.
Я же дождался полковника для душевной беседы, и мы отправились на речку. Вдвоем. Не считая Резо-Хулио и Никитушку. Я знал, что мой высокопоставленный товарищ плавает, как топор, а это можно использовать.
— О, какой амбре! — восхищался Орехов. — На недельку бы сюда.
— Какие проблемы? — удивлялись мы.
— Нельзя, — покачал головой. — Даже не представляете, какая сейчас битва под ковром. Кости хрустят. — Наступил на сухую ветку. — Вот так вот!
— Да, — посочувствовали мы. — Хай-фай!
— Не то слово! — выступил на бережок. — О! Анталия!.. Погреем косточки, — и с тяжелым прискоком, раздеваясь, побежал к воде.
Мы переглянулись — генералишко всем своим изнеженно-сдобным видом напоминал о вреде борьбы под пыльным дворцовым ковром.
— Как булка, — сплюнул Резо. — Утопить?