Эксперт № 23 (2014)

Эксперт Эксперт Журнал

— То есть если мы будем более подробно разбираться со специалистами…

— Мы обнаружим в конечном итоге византийскую основу практически у всего. Приведу только один пример. Противники темы византийского присутствия на Руси любят его приводить. Они говорят: «Вот посмотрите на русскую архитектуру! Как она не похожа на византийскую!» А посмотрите на русскую архитектуру, например, в Новгороде и во Владимире — они абсолютно не похожи! Сербская архитектура также не похожа на ту архитектуру, которая в то же самое время была в Греции! Но все эти памятники, храмы разных культур объединяет византийская система. Речь идет о крестово-купольной структуре храма, которой не существовало в Западной Европе, потому что она отражала определенные парадигмы сознания. Во Владимире работали романские мастера, которых прислал Фридрих Барбаросса, в Новгороде — совершенно другие люди из местной среды. Но все они, включая романских мастеров, должны были воспринять византийскую крестово-купольную систему и воплотить ее в духе местных эстетических представлений.

—

Что за таинственный смысл у крестово-купольной конструкции?

— Это некое представление о космосе и, в конце концов, понимание храма как огромной пространственной иконы, образа Небесного Иерусалима. Иконическое начало, абсолютно, на мой взгляд, доминирующее в византийской традиции, а потом и в древнерусской, является основой. В нашем представлении икона — это такая плоская декоративная картина, нагруженная каким-то религиозным смыслом. В этом тезисе все правильно и в то же время все неправильно, потому что икона — это образ-посредник, то есть образ, который призван соединять миры — земной и небесный. И в этом кардинальное отличие иконы от религиозной картины, которая иллюстрирует, наставляет, украшает, но не переводит в другую реальность. Собственно говоря, это прекрасно понимают и на Западе, когда в итальянских храмах, украшенных роскошными фресками эпохи Ренессанса или барокко, для того чтобы верующие католики могли молиться, ставят репродукцию Владимирской Богоматери. Я думаю, многие видели это, и не только в Италии.

Доминанта иконического, византийская по происхождению, воспринимается и продолжается на Руси, определяя важнейшие особенности культуры. В данном случае я отстаиваю свой собственный тезис: иконическое сознание — это особый тип восприятия мира, когда мир воспринимается не как некая окончательная, последняя реальность (которую можно описывать, препарировать, классифицировать, но кроме нее ничего нет), а как образ другого мира. И это не ограничивается сферой православия или храма. Это находится в сознании. Мы читаем классическую литературу девятнадцатого века с плеядой великих, гениальных писателей разных стран. И читая очень разных между собой Толстого и Достоевского, мы понимаем, что они вместе отличаются от своих современников Диккенса, Золя или Бальзака. У них другое восприятие мира. И я, да и некоторые мои коллеги-единомышленники, описываем это восприятие мира как иконическое. При этом ни Достоевский, ни Толстой про иконы как образы-посредники не думали, но они были носителями традиции. И они все время хотят перевести наше сознание в другую реальность, описывая этот мир как пограничный. На мой взгляд, именно этот «византийский пафос» притягивает читателей во всем мире.

И конечно, ни Толстой, ни Достоевский о Византии не думали, потому что ее практически не было в дискурсе того времени (как бы мы сейчас сказали), а был антивизантийский миф и возникший рядом с ним миф провизантийский, но тоже идеологически нагруженный. С помощью провизантийского мифа из Византии сделали некий плакат, для того чтобы пропагандировать русское самодержавие как единственную возможную модель мироустройства. Это актуально и сейчас. Византия в общественном сознании, во-первых, практически не присутствует в силу тотального невежества, а во-вторых, есть поле битвы ложных мифов, когда Византией манипулируют идеологи, так скажем, либерально-западнического или государственно-почвеннического свойства в своих конъюнктурных интересах. И можно доказывать с такой либерально-западнической позиции, что никакого присутствия Византии на Древней Руси не было, даже если это не стыкуется с очевидными фактами. Или, например, если говорить о провизантийском мифе, пытаться выдать за истинную Византию, за образец для подражания тот неовизантийский стиль, который возник в русской архитектуре девятнадцатого века, и, условно говоря, сказать, что храм Христа Спасителя в Москве ничуть не хуже Софии Константинопольской, а может быть, даже в чем-то лучше. Но между ними есть огромная разница: храм Христа Спасителя — я имею в виду тот храм, который был создан в девятнадцатом веке по проекту архитектора Тона и разрушен, а не тот муляж, который возник на наших глазах, — это очень достойное произведение архитектуры девятнадцатого века, только это никакого отношения не имеет к Софии Константинопольской. Потому что это архитектура не про Бога, а про сакральную власть, про идеологию, то есть про «православие, самодержавие, народность».

Нам наконец есть что ответить Тойнби

— А как это можно отличить? Что служит визуальным признаком отличия?

— У меня есть любимый сюжет, связанный с византийским золотом. Есть представление, что, для того чтобы воспроизвести Византию, надо дать много золота, в лучшем случае еще немножко пурпура, и все, у вас уже Византия сделана. И совсем недавно вышла новая «византийская» коллекция Dolce & Gabbana. Вот там как раз такая Византия: пышная, золотоносная, яркая, условная — в общем, все стереотипы там присутствуют, и с большим успехом. Но опять-таки, есть золото и золото. Если вы посмотрите на реальные византийские памятники (мозаики Софии Киевской, например, или какие-то древние византийские иконы), то увидите, что там золото — это образ пространства, образ бесконечного пространства, из которого фигуры являются в мир. Это живая среда. Например, в Софии Киевской мозаики положены специально таким образом, чтобы возникал эффект мерцания и излучения постоянно меняющегося света, исходящего от священных изображений. И посмотрите, как делали это золото под Византию в эпоху Ренессанса, барокко

и в большом количестве в девятнадцатом веке. Были прекрасные профессиональные итальянские мастера, которые делали а-ля византийские мозаики. Но это плоский фон. Это жесткое плотное плоское золото, в котором нет ни жизни, ни пространства. То есть вроде бы все то же самое, а по сути иное, если не сказать противоположное. И это та же история, когда мы сравниваем Софию Константинопольскую и храм Христа Спасителя. История о Лике и Маске.

Византия, по крайней мере в своих духовно-образных основах, — это прекрасный лик, за которым множество слоев сакральных смыслов. Если мы говорим об архитектурных образах, то Византия — это София Константинопольская, такое захватывающее, может быть лучшее, храмовое пространство всех времен и народов. А если говорим об иконных образах, то Византия — это лик Владимирской Богоматери, это «Троица» Андрея Рублева. Понимаете, как только приводишь такой странный неполитологический аргумент, все эти политологические мифы улетают. К примеру, рассуждения о том, что Византия — это тоталитарное государство (как писал Тойнби). Какое тоталитарное государство? Посмотрите на лик Владимирской Богоматери!

Там была очень своеобразная и сложно организованная власть, которую нам трудно представить, даже с точки зрения наших понятий о русском самодержавии, в частности о средневековой русской монархии семнадцатого века. Приведу вам один пример: византийский император входит в свой главный храм, Софию Константинопольскую, в торжественной процессии на праздничное богослужение в императорском наряде и несет в руке мешочек с прахом — так называемую акакию, которая должна ему напомнить, что как император он образ Божий, а как человек он прах земной. И император при входе в храм совершает проскинесис и приносит глубочайшее покаяние. Проскинесис — это такой глубокий поклон, когда человек не только стоит на коленях, но и лицо опускает к земле. Это совершенно диссонирует с нашим представлением о власти, которая защищает интересы правящего класса и обеспечивает ему процветание, чтобы низы ему не угрожали и он максимально обогащался под контролем высшей власти.

— Это скорее марксистское представление?

— Но оно широко распространено у людей. И во многом, согласимся, даже когда мы говорим о современном мире, справедливое, при всех уловках и «демократических» декорациях. В Византии же это было совсем не так: император видел свою главную социальную роль в том, чтобы защищать так называемых пенитес, то есть низшие классы, или, как бы мы сказали, простой народ, и защищать их именно от притеснения динатов — тех, кого мы обычно называем правящим классом. Большинство указов византийских императоров именно про это. Такое понимание роли императора, кстати говоря, приходит на Русь. И этот культ царя на Руси, и какое-то невероятное доверие народа к царю — это как раз продолжение жизни византийской модели императора-защитника.

Там было на удивление разумно организованное общество. А у нас существует представление о таком темном Средневековье, которое восходит к понятию, что по-английски называется dark ages.

— Да, «темные века».

— Темные, необразованные, дикие. Вот была замечательная Римская империя, потом все рухнуло. Нашествие варваров, отсутствие образования. И дальше отсюда же возникает Ренессанс. Это все понятия, к Византии неприменимые, потому что в ней никаких «темных веков» никогда не было. Там были блестящие века расцвета культуры. Они не потеряли ничего из того, что не хотели потерять сознательно, и продолжали это естественное развитие на своем уровне. А при этом в чем упрекают Византию? В том, что, по мнению людей Запада, она была творчески неплодотворной. Где открытия, сравнимые с открытиями Ренессанса, и прочее? Забывают, что они ничего не теряли и им не надо было ничего открывать заново. Все, что им было нужно, они несли и естественным образом наследовали от предыдущих столетий. И это совершенно, принципиально другая картина исторического развития. Что сделало Европу Европой? Именно соединение античного наследия и христианских ценностей. И в этом смысле, когда есть попытки сказать, что Византия не Европа или «недоевропа», это выглядит и смешно, и тенденциозно, потому что если кто-то это и осуществил в самой естественной и органичной форме, то именно Византия. Если мы смотрим на источники, то Византия — это, по крайней мере до тринадцатого века, до четвертого Крестового похода, предмет восхищения и зависти. Для них это было что-то запредельное, во всех смыслах: и в смысле культуры, и в смысле духовности, и в смысле богатства. И совершенно очевидно, что Западная Европа смотрела на Византию снизу вверх.

Вспомним, как был организован Константинополь, в котором существовали самые разные цеха ремесленников, живших по достаточно строгим уставам. Византийская столица была не только главным центром торговли, но и средоточием высокотехнологичных производств. Очень сильной была городская власть (глава города назывался эпархом), которая регулировала все сферы социальной жизни. Вообще, если задуматься о Константинополе до его уничтожения крестоносцами в 1204 году, то это несопоставимо ни с чем, что в тот момент существовало на Западе. В эту эпоху, к примеру, Париж или Лондон выглядели грязными поселениями «городского типа» по сравнению с чистым, цветущим, буквально утопающим в садах Константинополем-Царьградом, сияющим мрамором, золотыми куполами, бесчисленными фонтанами. Западных путешественников потрясала роскошь одежд, многообразие народов, не говоря о произведениях античного искусства и христианских святынях, которые были собраны со всего Средиземноморья. И сейчас, в том числе на Западе, происходит разоблачение антивизантийского мифа.