Экспедиция в ад

Василенко Владимир Сергеевич

Можно несколько суток просидеть на стимуляторах. Дающих силы, отгоняющих боль, снимающих напряжение, обостряющих реакцию, не позволяющих трудностям сломить тебя, когда естественные ресурсы организма иссякнут. Но действие препаратов рано или поздно заканчивается. И за все в конце концов приходится платить…

Не знаю, сколько я провалялся без сознания. Такое ощущение, что не одни сутки. Во всяком случае, хватило на то, чтобы закончилось действие всех допингов, в том числе и тех, которыми пичкали меня еще на орбитальной станции. Ушибы, порезы, ожоги, царапины –

все мои «трофеи» последних дней наконец-то получили возможность напомнить о себе, и оказалось, что на мне просто живого места нет. Натруженные мышцы, остывшие и за время отключки «забившиеся молоком», нещадно ныли, а первое же движение тоже отозвалось вспышкой острой, как стилет, боли. Тысяча черепогрызов! Похоже, я вряд ли смогу подняться. Беспомощен, как младенец.

Я приоткрыл глаз и некоторое время пялился в гладкий, как зеркало, потолок, в котором прямо над моей головой вмонтирован полупрозрачный светящийся пузырь. Голова тяжелая, как с похмелья, пересохшую глотку заволокло горьковатой слизью. Сердце тяжело ворочается в груди, кажется, уже из последних сил проталкивая кровь по жилам. Да уж, мало мне было трех лет на альдебаранской каторге, осталось только из-за чертовых стимуляторов до инфаркта докатиться!

Я снова смежил веки и какое-то время просто лежал, слушая гулкое биение собственной крови в висках. Кажется, даже снова заснул. Хотя в таком состоянии грань между сном, бодрствованием и бредом слишком тонка.

Как ни странно, боль постепенно отступала. В конце концов я даже набрался наглости и попробовал встать. Медленно, будто опасаясь, что сочащиеся болью мышцы могут порваться, приподнялся на локтях. Согнул ноги в коленях – одну, потом вторую. Перевалился на бок, потом на живот, поднялся на четвереньки. Силы, как ни странно, были, разве что эта боль… Ну от нее мы средство знаем. Надо просто хорошенько, до пота, размяться.

Я услышал рядом какой-то всхлип. Прищурившись, будто стремясь рассеять застлавшую глаз красную пелену, увидел скорчившуюся в углу девчонку. Диана.

– Бонжур, фриледи, – прохрипел я.

Выглядела она неважнецки – осунувшаяся, чумазая донельзя, с распухшими от слез глазами. Волосы окончательно утратили цвет, пропитавшись пылью и сбившись в длинные сосульки.

– Я… – выдохнула она. – Я думала, ты мертвый.

Я криво усмехнулся. Окинул взглядом крохотную квадратную комнату, единственным предметом интерьера в которой был пузырь-светильник на потолке. Вставать пока передумал. Отполз назад и, прислонившись спиной к стене, снова прикрыл глаза. Дышать было тяжело – каждый вдох отдавался покалыванием между ребрами, а легкие жгло как огнем. Проклятый газ…

Девчонка молчала, мне тоже было как-то не до разговоров, так что в нашей каморке надолго воцарилась тишина. Я снова погрузился в забытье. Проснувшись в очередной раз, почувствовал себя еще лучше. Взглянул на часы, каким-то чудом уцелевшие во всех передрягах.

Сначала не поверил глазам. Потом, убедившись, что устройство исправно, устало чертыхнулся. Еще пару дней назад меня бы охватило отчаяние, но сейчас не было сил

даже на то, чтобы как следует разозлиться. Снова какая-то странная апатия. Единственное, чего хотелось, – так это чтобы вместо холодного гладкого пола появилась мягкая кровать. И провалиться бы в долгий, бесконечно долгий сон. И снова увидеть во сне Лигу…

Мы действительно давно здесь валяемся. Очень давно. Почти двое суток. Стало быть, все кончено. Все сроки вышли, и путь наверх нам заказан. Ты не справился, Грэг. Ты останешься здесь. Навсегда.

Снова никаких эмоций.

Валяться в конце концов надоело, тем более что конечности от лежания на твердом полу жутко затекли. Я, кряхтя и чертыхаясь, поднялся на ноги и понемногу, медленно и осторожно, начал разминаться, разгоняя застоявшуюся кровь, прогоняя прочь дурноту и опасные, черные мысли. Девчонка, не шевелясь, наблюдала за мной из своего угла.

Разминка не сразу, далеко не сразу, но помогла. Боль из мышц постепенно начала уходить, и весь организм будто начал выходить из спячки. Одновременно дали о себе знать пустой желудок и переполненный мочевой пузырь. Я огляделся и заметил в противоположном от Дианы углу небольшое отверстие в полу. Недолго думая, воспользовался им.

– Ну вот, еще бы перекусить, и снова жить захочется, – пробормотал я.

Странное все-таки существо – землянин. Как ему порой мало надо…

– Скоро должны принести поесть, – подала голос девчонка.

– Да ну?

– Два раза уже приносили. Воды и… вот это.

Она показала на лежащие рядом с ней продолговатые куски.

– Я не могу это есть.

Я взял один из кусков, принюхался. На вид похоже на мясо, но воняет плесенью. Да, пожалуй, есть это и вправду не стоит. Конечно, зэки приноровились жрать местную живность, но мы-то к чужеродному белку непривычные, так что этот паек может стать последним, чем мы полакомимся в этой жизни.

Воды с прошлых разов, конечно, не осталось. А жаль…

Я, чтобы отогнать мысли о жажде, снова принялся за упражнения, хотя уже успел изрядно устать и ослабевшие от голода мускулы отзывались на нагрузки мелкой противной дрожью. Немного погодя остановился, услышав негромкие всхлипывания.

– Ну не реви… – неуклюже попытался я успокоить девчонку, присаживаясь перед ней на корточки. Она разошлась еще пуще – видать, при зрителях плач дается куда лучше. Может, думала, что я буду ее утешать. Но у меня вряд ли найдется, чем ее порадовать.

– Нас… убьют, да?

Я пожал плечами. Честно говоря, сейчас я даже предположить не могу, что с нами будет. Что это за железные чудища? Зачем нас держат здесь? Где Зотов, Джамал, Головастик, Муха?

Я снова уселся на пол и от нечего делать принялся шарить по собственным карманам. Выяснил только то, что обыскали нас весьма тщательно, даже железные бляшки с комбинезонов посрывали. Да-а.

Я – на этот раз более пристально – осмотрел Нашу камеру. Разглядел очертания двери на противоположной от меня стене и еще небольшое отверстие, забранное мелкой сеткой – в том углу, где сидела девчонка.