Экспансия - 2

Семенов Юлиан

– В аэропорту. Это вас устроит?

Через два часа тридцать минут Роумэн позвонил в Голливуд. Он не очень-то понимал слова Грегори, тот смеялся и плакал. <Странно, у него визгливый голос, мне всегда казалось, что он говорит басом>. Мальчишки, захлебываясь, кричали в трубку, как было интересно у <тети Марты>. Потом подошла Крис; голос у нее был такой же, как тогда, ночью, в Мадриде; мертвый голос старой, измученной женщины.

– О кэй, - сказал Роумэн, повесив трубку, - я удовлетворен, Пепе. Я отхожу.

Только передайте вашим боссам, что они теперь больше заинтересованы во мне, чем я в них. Поэтому я бы хотел получить телефон, по которому - в случае острой нужды - смогу найти вас.

– Нет, - ответил Пепе.
– Это невозможно, мистер Роумэн. За вами будут смотреть наши люди. И как только мои боссы поймут, что вы им очень нужны, я приеду. Обещаю вам...

Пепе сдержанно кивнул Роумэну. <Хорошо, что ты не протягиваешь мне руку, - подумал Пол, - я вижу, как ты хочешь это сделать, парень, и я не могу понять, намерен ты это сделать искренне или продолжаешь свою игру? У тебя странные глаза. Крис была права, когда говорила мне про твои глаза, они у тебя не простые, и я вижу в них боль. Мальчишки дома, теперь можно подумать и про такие д е т а л и, как глаза гангстера, почему бы нет?>

Роумэн проводил взглядом Пепе: тот шел как бы сквозь толпу, остроплечий, тонкий, словно хлыст, очень высокий, с откинутой назад головой. Он дождался, когда Пепе вышел из дверей аэропорта, а потом медленно двинулся в туалет. Там, пустив холодную воду, он сунул голову под струю и долго стоял так, до тех пор, пока не почувствовал рядом с собою человека: тот тщательно мыл руки, словно хирург перед операцией.

Не глядя на Роумэна, высокий, коротко стриженный, бесстрастный парень, почти не разжимая рта, сказал;

– Он ездил на семьдесят третью улицу, дом девять, апартамент три; арендуют люди босса мафии Чарльза Луччиано. Туда приехали Меир Лански и Ланца. Они провели вместе сорок минут. Потом Пепе Гуарази поехал сюда. Три его человека стояли возле дверей аэропорта, наблюдая за вашим разговором.

Вытирая голову полотенцем, Роумэн сказал:

– Спасибо тебе, Джек Эр. Ты хорошо поработал. Иди. Когда потребуется, я найду тебя. А пока делай то, о чем мы договорились.

ШТИРЛИЦ, ГЕЛЕН (Барилоче, Мюнхен, март сорок седьмого) __________________________________________________________________________

<Генералу Гелену,

Строго секретно,

В одном экз. № 54/285-А

Служба визуального прослушивания интересующих "организацию"

разговоров, пользующаяся услугами наших ученых, работающих в

подразделении ИТТ, - в интересах возрождения немецкой

государственности - решила провести опробование опытных образцов,

позволяющих записывать беседы людей, находящихся в лесу, на реке или

в поле с расстояния в 400-500 метров, и получила

санкцию на

эксперимент в городах Малаге и Бургосе (Испания), Асунсьоне

(Парагвай), Кордове и Барилоче (Аргентина).

В Барилоче, где начались атомные исследования Перона, службе

было рекомендовано - ив интересах нашего дела - опробовать качество

записи на Штирлице, работающем инструктором горнолыжного спорта в

прокатной станции политического эмигранта г. Отто Вальтера,

подозреваемого в давних связях с левыми.

Записанные в горах разговоры Штирлица и Вальтера оперативного

интереса не представили.

Однако в воскресный день 21. III. 1947 служба, следившая за

Штирлицем во время его уединенной прогулки в горах, записала тексты,

которые он читал самому себе, разложив костер на берегу озера.

Приводим расшифровку текстов, записанных с расстояния в 420

метров:

Странное слово <доверие>,

Похоже на жеребенка,

Нарушишь - чревато отмщением,

Словно обидел ребенка.

Нежное слово <доверие>,

Только ему доверься,

Что-то в нем есть газелье,

А грех в газелей целиться.

Грозное слово <доверие>

Тавро измены за ложь.

Каленым железом по белому,

Только так и проймешь!

Вечное слово <доверие>,

Сколько бы ни был казним,

Жизнь свою я им меряю

Принцип неотменим.

* * *

Я в своей жизни часто пил,

Смеялся много, пел немало,

И если счастья не хватало,

То хвастался избытком сил.

Я зря собак своих не бил,

Друзей любил, врагов дразнил,

И когда горе обступало,

Судьбу свою я не корил:

Пустили в жизнь, так будь с ней мил,

Равно приемля свет и жало.

* * *

Не говори: <Последний раз

Я прокачусь сейчас по склону>.

Не утверждай: <В рассветный час

Звезда бесстыдна в небосклоне>.

Не повторяй ничьих причуд,

Чужих словес и предреканий,

Весна - пора лесных запруд

И обреченных расставаний.

Не плотью измеряют радость,

Не жизнью отмечают смерть.

Ты вправе жить. Не вправе падать.

В неискренности круговерть.

Упав - восстань! Опрись о лыжу,

Взгляни на склона крутизну.

Я весел. Вовсе не обижен

И в черном вижу белизну.

* * *

Снег идет, и слава богу,

Отдыхаю понемногу,

Скоро, видимо, в дорогу,

Что ж, наверное, пора.

Снег идет, катанья нет,

Александр и бересклет,

Склон другой, в Николке осень

В облаках заметна просинь,

Восемь бед, один ответ,

Кому страшно, а мне - нет.

Ожидание барьера