Экс-любовники
Шрифт:
Грудь наполняется возмущением. Он думает, что может вывалить на меня кучу недовольства и потом как ни в чём не бывало сказать «я позвоню»?
— Звонить не нужно, потому что я не хочу тебя слышать, — уверенно чеканю я.
Карим запрокидывает голову к потолку и глубоко вздыхает. Потом снова. Когда он на меня смотрит, в его глазах сверкают гневные молнии.
— История повторяется, да, Вася? Два года назад я, как идиот, сидел под твоими окнами, после того как ты на ровном месте обвинила меня во всех смертных грехах. Ты даже не потрудилась ответить на мой звонок, не то что спуститься. Я себе тогда слово
Внутри меня что-то падает, когда Карим берётся за дверную ручку. Уж как-то резко выражение его лица стало пустым и бесцветным. Кажется, будто произошло что-то непоправимое, а я даже не успела понять, что именно.
— Просто знай, что во второй раз я не буду сидеть под твоими окнами, Вася. Хватит, на хрен. Ты меня высосала.
32
— Привет… — Остановившись посреди гостиной, Таня смотрит на меня с растерянностью. — А ты… — кивает на кучу бумажных салфеток, валяющуюся на полу. — Ты чего это тут?
Я в тысячный раз вытираю рукавом распухший от слёз нос и жалобно пищу:
— Скажи честно, со мной очень тяжело жить?
Теперь Таня выглядит ещё более растерянной. Переступает с ноги на ногу, кусает губу.
— Да нормально с тобой жить, Василина. Я же не люблю быть одна, а с тобой никогда не бывает скучно.
Теперь впору ещё раз расплакаться. Жить ей со мной нормально. Не скучно. Не скучно, потому что Тане приходится убираться за нас двоих и я не немая, а говорящая.
— Скажи уж как есть, — убито вздыхаю я. — Ужасная я соседка.
— Ты совсем не ужасная, — пылко возражает Таня. — Ты же мою маму помнишь? Вот кто реально ужасная соседка.
— Да потому что твоя мама — трушная Стервелла и тиран! Такое сравнение, уж прости, слабое утешение.
— Да что случилось-то, Василин? — Наклонившись, Таня быстро собирает комки салфеток с пола и складывает их на журнальный столик. — Почему плачешь?
— Карим ушёл, — шёпотом говорю я, в отчаянии подтягивая к себе колени. — Сказал, что я его высосала.
Таня опускается на диван рядом со мной и, сложив брови в сочувственную галочку, находит мою руку.
— Как так-то? У вас же всё хорошо было вроде?
— Он меня уволил… Потом мы поругались…
Я испытываю странное торжество, когда вижу, как Таня в ужасе округляет глаза. Мне нужно её сочувствие. Жизненно необходимо услышать, что я была права, а Карим нет.
— Уволил?! Поэтому ты сегодня рано? Он тебя выгнал с работы?
На смену торжеству моментально приходит раздражение из-за глупых вопросов, которые Таня задаёт. При чём тут выгнал? Разве слова «увольнение» здесь недостаточно?
— Конечно, он меня не выгонял. Я сама ушла. А что, по-твоему, мне было делать? Остаться, после того как он перечислил кучу причин, по которым мы не можем работать вдвоём, и ткнул носом в мой непрофессионализм?!
— Получается, он уже нашёл тебе замену? Тогда это очень некрасиво с его стороны.
— Да нет ещё, не нашёл. По крайней мере, я на это надеюсь. Это уж вообще был бы цинизм.
Теперь Таня молчит.
— Говори, — требую
— Ничего. — Она поднимается и начинает запихивать в ладонь салфетки. — Я пойду лучше суп разогрею. Ужинать будешь?
— Таня! — рявкаю я. — Что у тебя за привычка? Чуть что — голову в кусты! Вижу ведь, что тебе есть что сказать.
Таня немного краснеет, сжимает пальцы в кулаки.
— Хорошо. Если тебе не нашли замену, то бросить работу посреди дня — это действительно непрофессионализм.
Теперь краснею я. Да они все сговорились, что ли? Никакой поддержки! Даже от милой тихой Тани.
— Посмотрела бы я, как вела бы себя ты, если бы тебя уволили!
— Меня увольняли, — до противного невозмутимо отвечает Таня. — Когда я на первой работе напутала с договором, и фирма понесла убытки. Было очень обидно и стыдно, но я никуда не сбегала до тех пор, пока не передала дела.
Теперь я злюсь на себя. Нашла, у кого искать понимания. У Тани, которая лучше застрелится, чем сделает что-то не по инструкции.
— Тебя уволил тот, кто является твоим парнем? — сочась язвительностью, цежу я. — Если нет — тогда нечего сравнивать свою обиду с моей.
Таня дёргается так, будто я её ударила. Моргает, хватает ртом воздух. Если бы я могла, в эту же самую секунду изобрела бы машину времени и отмотала время назад, чтобы этого не говорить. Потому что это дно. Финиш.
— Вот поэтому я и не люблю высказывать своё мнение. Потому что ты всегда так реагируешь, если слышишь то, что тебе не нравится. — Её голос начинает дрожать: — Мне, конечно, не понять, каково это — быть уволенной своим парнем. Но когда меня уволили, всё равно было очень обидно! Только обижалась я в первую очередь на себя. Потому что это я напортачила с договором, а не кто-то другой! Не у тебя одной есть чувства! Мне тоже бывает больно, даже несмотря на то, что у тебя есть парень, а у меня никого нет!
Развернувшись, Таня уносится на кухню. Хлопает дверца холодильника, гремят кастрюли, заглушая звуки её тихих всхлипываний.
Это официально: я свинья. Жирный хрюкающий бекон, который никогда не должен увидеть магазинные прилавки, чтобы кого-то ненароком не отравить. Чтобы довести святую Таню — нужен талант. Самое главное, я прекрасно знала, каким будет эффект от моих слов, и всё равно их произнесла. Потому что от сказанного Таней стало неприятно, и в ответ я хотела сделать больнее, чем она мне. Больнее — потому что я люблю выигрывать.
И тут меня шарахает. Я ведь вовсе не доказываю Кариму, что я его достойна. Это моя стратегия по жизни: методично убеждать всех, что я круче. А если у меня по каким-то причинам не получается, то первый импульс — сделать этим людям больно. Как сейчас Тане. Она выступила на стороне Карима, и за это я ударила её по самому больному. После увольнения Карим пришёл поговорить, а я в отместку передала ему слова мамы, чтобы ранить сильнее, и сказала, что больше никогда не хочу его видеть.
Становится так плохо, что я за секунду слетаю с дивана и бегу в туалет, где меня рвёт в унитаз. По щекам снова катятся слёзы, дрожат руки. Кажется, что я неумолимо проваливаюсь в холодную тёмную дыру, а как удержаться на поверхности — не знаю. И помощи ждать неоткуда. Таня обижена, Карим ушёл… Мама с папой торчат на Грушинском фестивале, а Мила занята готовкой пирогов Сене.