Эхо
Шрифт:
— Я не педик, — пренебрежительно бросил Терри.
— Тогда докажи это и перестань их вспоминать.
— Ладно. Слушай, мы можем по дороге заехать на склад?
— А зачем тебе? — удивился Дикон.
— Надо кое-что захватить. Одежду, например.
— А почему тебя не устраивает та, в которой ты сейчас?
— Потому что я не бродяга какой-нибудь, мать твою.
Прождав в машине десять минут, нервно барабаня пальцами по рулю и не замечая никаких признаков Терри, исчезнувшего внутри склада, Майкл начал уже подумывать о том, не следует ли ему самому заглянуть туда. В голове его звучал наставительный голос
Дикон заменил принятие одного сложного решения другим. Он уверенно вынул из кармана мобильный телефон и набрал номер сестры.
— Эмма? — спросил он, услышав на другом конце провода женский голос.
— Нет, это Антония.
— У тебя голос совсем такой же, как у мамы.
— А кто это?
— Твой дядюшка Майкл.
— Боже мой! — с каким-то то ли страхом, то ли благоговением воскликнула девочка. — Пожалуйста, подождите, хорошо? Я сейчас позову маму. — Было слышно, как трубку положили на столик, и Антония принялась громко звать Эмму:
— Быстрее! Быстрее! Это Майкл звонит!
Вскоре в трубке прозвучал запыхавшийся голос сестры:
— Алло! Алло! Майкл?
— Успокойся и отдышись, — как можно равнодушней произнес Дикон. — Я подожду.
— Я бежала к трубке. Ты откуда звонишь?
— Из машины. Я нахожусь возле заброшенного склада в Ист-Энде.
— Что же тебя туда занесло?
— Тебе это будет неинтересно. — Он понял, что разговор не клеится, потому что сейчас они начали говорить совсем не о том. Эмма была такого же склада, как и сам Майкл, и теперь они оба тянули время, боясь начать разговор о самом главном и сложном. — Послушай, я получил твою поздравительную открытку. И еще одну от Джулии. Она пишет, что мать нездорова.
Наступила короткая пауза:
— Ей не следовало тебе об этом сообщать, — с горечью произнесла Эмма. — Я-то думала, что ты звонишь потому, что тебе уже самому надоела эта бесконечная и бессмысленная вражда, а не из-за того, что испытываешь чувство вины перед матерью.
— Я не испытываю никакой вины.
— Ну, значит, жалости.
Ощущал ли он сейчас жалость? Самым сильным чувством до сих пор оставалась злость. «Не смей приводить эту шлюху в мой дом! — заявила мать сразу после того, как он женился на Кларе. — Как ты смеешь марать фамилию своего отца, передавая ее дешевой потаскухе? Неужели того, что ты убил его, тебе оказалось недостаточным, Майкл?» Это произошло пять лет назад, и с тех пор он ни разу не говорил с матерью.
— Я до сих пор сержусь на нее, Эмма, поэтому я звоню тебе скорее из сыновнего долга. Я не собираюсь просить у нее прощения, и у тебя, кстати, тоже, но мне, конечно, жаль ее. И что же ты теперь от меня хочешь? Я буду счастлив видеть мать, если только она пообещает держать язык за зубами. Как только она произнесет хоть слово в мой адрес, я уйду. Это единственное и необходимое условие, которого я требую. Так мы будем встречаться или нет?
— Да ты, как я погляжу, ничуть не изменился, — сердито бросила Эмма. — Твоя мать практически слепа, и, может быть, ей придется ампутировать ногу из-за ее диабета, а ты договариваешься о какой-то сделке. У тебя нет ни малейшего чувства сыновнего долга перед ней! Почти весь сентябрь она пролежала в больнице, а потом нам с Хью пришлось заплатить Бог знает сколько за частную сиделку, потому что мать живет у себя на ферме и ни за что не хочет переезжать к нам.
Дикон вглядывался вперед, туда, где находился темный склад, и лицо его нахмурилось:
— А что же случилось с ее капиталом? Пять лет назад ее деньги приносили неплохие проценты, так почему бы ей теперь не оплачивать услуги сиделки самой?
Эмма промолчала.
— Ты меня слышишь?
— Да.
— Так почему она не может сама за себя платить?
— Она предложила поместить девочек в частную школу и заплатила за их обучение вперед, — неохотно начала объяснять Эмма. — Себе она оставила самый минимум, только на еду, но теперь этого оказалось недостаточно. Мы сами ни о чем ее не просили, — защищалась женщина. — Это ее личное решение. К тому же, никто и предположить не мог, что ее состояние здоровья так резко ухудшится. И, тем более, никто не собирался навешивать проблемы еще и на тебя. Насколько я тебя знаю, ты бы первым никогда не позвонил и не стал бы мириться с нами.
— Ты права, — холодно проговорил Дикон. — И теперь я звоню только из-за того, что Джулия написала, что я никогда этого не сделаю.
Эмма вздохнула:
— Так это и есть та единственная причина, по которой я слышу твой голос?
— Да.
— Я тебе не верю. Неужели тебе так трудно сказать «прости» и забыть все то, что происходило уже в далеком прошлом?
— Да. Мне не за что просить прощения. Не моя вина в том, что отец умер, и неважно, как при этом думает мать или ты.
— Она сердится вовсе не из-за этого. Ей не понравилось, как ты обошелся с Джулией.
— Ну, это вообще ее не касалось.
— Все же Джулия уже считалась нашей родственницей, и матери она нравилась. Я, кстати говоря, тоже ее любила.
— Да, потому что ты не была на ней жената.
— Дешевый ответ, Майкл.
— А о тебе этого не скажешь, да? Уже поздно, вы все успели выгрести до последнего, — съязвил Дикон. — Я же никогда не брал у матери ни цента и не собираюсь этого делать сейчас. Поэтому, если она хочет меня видеть, то должна принять мои условия. Я ей ничем не обязан, и неважно, сколько ног ей собираются ампутировать.
— Я не могу поверить, что это говорит мой брат, — огрызнулась Эмма. — Неужели тебе плевать на то, что мать тяжело больна?
Даже если это и было не так, сейчас Дикон не собирался открывать свое отношение к матери перед сестрой.
— Либо встреча на моих условиях, Эмма, либо ничего, — упрямо повторил он. — У тебя карандаш под рукой? Так вот, запиши мой домашний телефон. — Он продиктовал ей номер. — Я полагаю, что на Рождество вы поедете на ферму, поэтому обсудите проблему с мамой еще раз, а потом ты позвонишь мне и сообщишь о результатах. Кстати, не забудь, что я обещал проучить Хью, когда увижу его, так что помни и об этом обстоятельстве, когда будешь принимать окончательное решение.
— Ты не посмеешь ударить Хью, — вызывающе бросила Эмма. — Ему уже пятьдесят три года.
Дикон зловеще оскалил зубы:
— Прекрасно. Значит я свалю его с первого удара.
И снова трубка замолчала.
— Между прочим, он уже давным-давно хочет извиниться перед тобой, — заговорила женщина. — Он не хотел обижать тебя. Просто он немного погорячился, и слова будто сами вылетели из его уст. Хью потом долго сожалел о том, что успел тогда наговорить.
— Бедный старина Хью. Значит, ему будет в два раза больнее, когда я сломаю ему нос.