Эхо во тьме
Шрифт:
Во время второго визита матери Калаба совсем не стала утруждать себя тактом и вежливостью. Когда мать Юлии вошла в триклиний, Калаба встала, приподняла лицо Юлии за подбородок и страстно поцеловала ее в губы. Выпрямившись, она одарила мать Юлии насмешливой, презрительной улыбкой и вышла, даже не извинившись. Юлия никогда до этого не видела у матери такого бледного и потрясенного лица, да и самой Юлии выходка Калабы показалась оскорбительной. Эта сцена стала причиной первой ссоры Юлии со своей наставницей.
— Ты ведь умышленно хотела ее обидеть! Ты вела себя отвратительно! —
— А почему меня должны волновать чувства какой-то традиционалистки?
— Она моя мать!
Калаба приподняла брови, удивившись, что Юлия разговаривает с ней таким тоном.
— А меня не волнует, кто она.
Юлия посмотрела в холодную темноту глаз Калабы, бездонных, как гигантская пропасть.
— Может быть, и я тебя не волную, и тебе безразличны мои чувства?
— Ты задаешь мне глупые вопросы и выдвигаешь невыполнимые требования. Я не буду терпеть ее присутствие только ради того, чтобы угождать тебе. И лишь из уважения к тебе я не поступила еще более откровенно.
— Из уважения? Значит, проявить элементарную вежливость по отношению к единственному родному мне человеку, который еще разговаривает со мной, — это непозволительная роскошь?
— Кто ты такая, чтобы задавать мне подобные вопросы? Когда мы встретились с тобой в Риме, ты была глупым, наивным ребенком. Ты даже не знала своих реальных возможностей. Я тебя воспитывала и многому научила. Я открыла тебе глаза на наслаждения этого мира, и с тех пор ты могла пользоваться ими в свое удовольствие. И это я заслуживаю твоей верности, а не какая-то там женщина, которая по прихоти природы произвела тебя на свет! — Калаба уставилась на Юлию взглядом, от которого невольно бросало в холод. — Кто она, эта мать? Почему я должна ее уважать, если она настроена против меня? Да она просто узколобая дура, которая всегда выступала против той любви, какую мы испытываем друг к другу. Смотрит на меня как на какую-то грязную, отвратительную тварь, испортившую ее доченьку. Да она одним своим присутствием оскорбляет меня. Она отравляет тот воздух, которым я дышу, как отравляла его твоя рабыня, христианка. Я презираю ее и всех ей подобных. И это она должна передо мной преклоняться, а не я перед ней.
Вспоминая, каким было тогда выражение лица у Калабы — смесь ненависти и злобы, Юлия невольно поежилась. Тогда Калаба быстро вновь обрела спокойствие, но Юлия впервые задумалась, а отражает ли ее улыбчивое и мягкое лицо ее истинную натуру.
Когда рабы опустили паланкин, Юлия откинула полог и посмотрела на мраморную стену и лестницу. Она не была на этой вилле с того самого дня, когда умер отец. При мысли о нем Юлию охватила волна ностальгических чувств, и ее глаза заблестели от слез. «Помогите мне», — закричала она рабам и протянула руки. Жанн с лицом, лишенным каких бы то ни было эмоций, подошел и помог ей встать.
Испытывая огромную усталость, Юлия посмотрела вверх, на лестницу. Так она стояла довольно долго, собираясь с силами, потом стала осторожно подниматься. Дойдя до самой верхней ступеньки, она вытерла пот с лица и только после
Дверь ей открыл Юлий, и на его добром лице отразилось крайнее удивление.
— Госпожа Юлия, но твоя мать не ждала тебя сегодня.
Юлия вздернула подбородок.
— А разве родная дочь должна заранее договариваться о встрече с собственной матерью? — сказала она и прошла мимо него в прохладу переднего коридора.
— Нет, моя госпожа, конечно, нет. Но только твоей матери сейчас нет дома.
Юлия повернулась и посмотрела на него.
— А где же она? — спросила она голосом, в котором слышались разочарование и нетерпение.
— Она навещает нескольких вдов, о которых она заботится.
— Вдов?
— Да, моя госпожа. Их мужья трудились у твоих отца и брата. И вот, госпожа Феба взяла на себя заботу об их семьях.
— А почему собственные дети не заботятся о них?!
— У двоих из них дети еще совсем маленькие. У одной сын в римском войске, в Галлии. А у других…
— Ладно, неважно, — прервала его Юлия. — Мне не до них сейчас. — Страдая от собственных тягот, Юлия меньше всего хотела слушать о трудностях других людей. — Когда она вернется?
— Обычно она возвращается с сумерками.
Юлия впала в уныние, и ей захотелось заплакать. Она не могла ждать так долго. До сумерек еще оставался не один час, а Калаба непременно спросит, почему она так долго не возвращалась от гаруспика. И если сказать ей, что она проведала свою мать, то от Калабы можно будет ожидать любых неприятностей.
Юлия сдавила пальцами пульсирующие виски.
— Ты бледна, моя госпожа, — сказал Юлий. — Принести тебе что-нибудь?
— Вина, — ответила она. — Я буду в перистиле.
— Как прикажешь.
Юлия прошла по мраморному коридору и оказалась под одной из арок. Здесь она села в небольшом алькове. Ее сердце заколотилось так, будто она пробежала длинную дистанцию. На этом самом месте она сидела в тот день, когда умер отец, безостановочно рыдая и с трудом различая собравшихся вокруг нее людей. У нее не хватило сил видеть его таким изможденным болезнью, видеть в его глазах боль и страдания. Она не смогла смотреть в глаза человеку, во взгляде которого ясно читалось разочарование. Олицетворением которого была она…
Глаза Юлии наполнились слезами жалости к самой себе. В самом конце своего жизненного пути отец думал совсем не о ней. В последние драгоценные минуты он позвал к себе Хадассу, а не собственную дочь. Он дал свое благословение какой-то рабыне, а не своей собственной плоти и крови.
Юлия снова гневно сжала кулаки. Никто ее не понимал. Никогда. Она еще надеялась, что ее понимает Марк. Он так же жадно радовался жизни, как и она, и радовался бы по-прежнему, если бы не потерял голову из-за любви к этой дурнушке, рабыне, да еще и христианке. И что он в ней нашел?