Эхо во тьме
Шрифт:
— Сомневаюсь, что из этого что-то получится.
— Тогда почему она так страдает?
— Потому что умирает от той болезни, в которой сама виновата. Не надейся на то, что она хоть чуточку жалеет о своих прошлых делах.
— Но разве твоя сестра не может испытывать тот же голод, который всю жизнь не давал покоя тебе?
— Давай поговорим о чем-нибудь другом.
— Но разве для тебя есть сейчас что-то более важное, чем необходимость простить свою сестру?
— Я не хочу об этом говорить!
— Она плоть от твоей плоти. Если ее страдания — это воля Божья,
— А если нет? — с холодным вызовом спросил Марк, пришедший в негодование от того, что она возражает ему.
— Тогда она умрет, так и не узнав Христа. Она предстанет перед Всемогущим Богом и будет судима за свои грехи. Ты этого хочешь, Марк? Чтобы Бог осудил ее и навеки бросил в море огня?
Разочарованный, Марк отвернулся, стиснув зубы.
— Мой господин, — мягко сказала Азарь, — Бог повелел тебе вернуться домой, чтобы ты поделился с Юлией Благой Вестью.
— Тогда ты сообщи ей эту весть.
— Я говорю ей об этом. Я говорю ей Благую Весть постоянно. И буду говорить столько, сколько мне позволит Господь.
Он услышал в ее голосе слезы.
— Если она жаждет Бога, она найдет Его так же, как это сделал я.
— Без твоего прощения, Марк, этого не произойдет.
— Пусть Бог простит ее!
— Он обязательно простит ее, если только она попросит Его об этом, но иногда людей надо брать за руку и подводить к этому, потому что сами они боятся сделать такой шаг. Возьми же ее за руку.
Марк сжал кулак.
— Чтоб тебе пропасть! — прошипел он. — Чтоб тебе пропасть за все, что со мной стало.
Пораженная и уязвленная, Хадасса замолчала.
Он почувствовал ее смятение и опомнился.
— Прости, — сказал он, закрыв глаза. — Я сержусь не на тебя. Бог требует от меня слишком многого.
— Разве? Иисус простил тех людей, которые вбивали гвозди Ему в руки и ноги. Он простил тех, кто смеялся над ним, когда Он висел на кресте. Он простил даже Своих учеников, когда те оставили Его. А мы разве не так себя ведем, Марк? Разве мы не грешим, не боимся? Разве мы не слабы в своей вере? Но Иисус все равно любит нас и указывает нам путь к настоящей свободе, к ее истинному смыслу. — Хадасса слегка наклонилась вперед, и Марк почувствовал ее искренность. — Бог простил тебя для того, чтобы ты простил ее.
Марк встал, раздосадованный тем, что ему снова приходится так страдать. Он надеялся на то, что проведет несколько минут в интересной беседе, но вовсе не на то, что услышит слова, которые пробудят в нем совесть и освежат мучительные воспоминания.
— Ты знаешь о прошлом Юлии только отчасти, Азарь. Я знаю все. Если бы и ты знала обо всем, что Юлия натворила, ты бы поняла, почему я испытываю к ней такие чувства.
— Так расскажи мне все.
— Лучше всего этого не трогать!
— Лучше ли?
— Юлия и сама может во всем исповедаться. И если она нуждается в прощении, то пусть обратится за ним к Богу!
Марк повернулся и пошел прочь, Хадасса смотрела ему вслед. Чувствуя
Марк же, чувствуя себя бесконечно одиноким, стоял в тени верхнего коридора и наблюдал за ней.
47
Марк сидел с матерью на балконе и рассказывал ей о своих делах, глядя на голубей, клюющих хлебные крошки, которые приготовил для них Юлий. Марк держал мать за руку, поглаживал ее и думал о том, как было бы хорошо, если бы мать говорила достаточно ясно, чтобы он мог ее понимать. Когда он впервые увидел ее после возвращения домой, она все время повторяла: «Ха… да…». При этом она пристально смотрела ему в глаза, и он понимал, что она хочет сказать ему что-то очень важное. Но постоянное напоминание о Хадассе приносило Марку только боль. И мать наверняка это понимала, потому что совершенно перестала напоминать ему о ней.
— Ю… ли-и… — сказала она ему на этот раз.
— Я виделся с Юлией и говорил с ней, мама, — сказал Марк, не добавляя больше ничего. — Азарь заботится о ней.
Феба удовлетворенно промычала. Марк понимал, что она старается донести до него свои мысли и расслабляется только тогда, когда добивается своего. Он увидел, как она расслабилась сейчас, откинувшись на спинку своего кресла. Ее губы были слегка перекошены, и Марк, поцеловав ей руку, замолчал, не зная, о чем еще говорить.
Каждый раз, приходя к матери и усаживаясь рядом, Марк с трудом находил тему для разговора. Да и что утешительного мог он ей сказать? Что в доме все хорошо? Что он счастлив? Она понимала, что это не так. В то же время он чувствовал, что в нем происходит тяжелая борьба и что об этом тоже пока лучше никому не говорить. Как мать, скованная тяжелой болезнью, могла ему помочь? Ей от его откровений стало бы только хуже.
Феба наблюдала за своим сыном и знала, что у него не все хорошо. Она чувствовала его беспокойство. Ей было ясно, что его молчание свидетельствовало о его беспокойном сердце, а вовсе не о том, что у него все в порядке. Марк не знал, что Юлий рассказывал ей обо всем, что происходит в доме. Фебе было известно, что Марк виделся с Юлией. Она также знала, что он ее до сих пор не простил. Юлий рассказал ей о том, как Марк сообщил сестре о своем решении забыть прошлое. И Феба знала, почему. Марк не хотел смотреть прошлому в глаза.
Феба часто молилась в те минуты, когда он сидел рядом с ней, на балконе. Что я еще могу сделать, Господи? Пусть Дух даст мне нужные слова. Молю Тебя всем сердцем за своих детей. Я готова отдать за них всю свою жизнь, но кто знает о такой любви лучше, чем Ты? Ты уже отдал за них Свою жизнь. О Боже, если бы они только могли видеть, знать, понимать. О, если бы я только могла дожить до того дня…
— Азарь меня просто интригует, — сказал тем временем Марк, оторвав мать от молитвы. — Мне бы хотелось больше узнать о ней, но она все время уходит от этой темы.