Эхо тайги
Шрифт:
Позапрошлой весной Тарас выпросил надел, но пахать было не на чём, и он пошел на прииск заработать па лошадь на плуг. И заработал, когда прииск народным был. Даже купил лошадей. Правда, тощих и заморенных, но выходил их. В ту пору в его синих, по-детски ясных глазах впервые в жизни заблестела радость: наконец-то хозяин! В благодарность помог коммунарам вспахать первую борозду, надеясь получить за это зерно из осеннего урожая, но в коммуну не пошел. Ухмыляясь в бороду, говорил: «Зачем? Я теперь сам хозяин!»
~ Хозяином и остался, – похвалился
– И останешься им, – поддержала жена, – ежели меня слушаться будешь и перестанешь якшаться с бесштанной комунией.
– Знамо… А как же… На што мне коммуния.
Час назад такое сказал, а она, «коммуния», тут как тут и справляется о здоровье. Оглядел Ксюшу.
«Время утреннее, свежее, а она в пыли, издалека, видать, идет. В косе солома запуталась – ночевала в степи. По всему видать, сторожится. Ох, не дай бог увидит кто Ксюху возле меня. За ее выдачу господин подполковник сулил четвертную. А ежели не донесешь – выпорет. Принесла ее нелегкая», – повернувшись к Ксюше спиной, буркнул:
– Иди-ка ты подобру-поздорову. Да на глаза людям кажись. Пшла, сказываю, отсела.
Ксюша приглушила вскипевший гнев и заставила продолжать разговор дружелюбно.
– Утро-то доброе, говорю,
– Иди, откеда пришла.
Поняв, что Тарас боится чужого взгляда. Ксюша присела на корточки за березу.
– Я по селам ходила, Тарас, смотрела, как люди живут, чем дышат. И у тебя хотела бы узнать, как ладите с новой властью, как рядите дальше жить, што нового в Рогачеве?
Опять оглянулся Тарас, не видит ли кто его с Ксюшей и, оттесняя ее от березы, нахмурился.
– Хорошо живут, а ожидают получше того. Да иди ты с миром, покеда не разукрасили тебя шомполами, как твоих дружков.
Подступила обида, колкое слово рвалось с языка, и снова Ксюша смирила себя, только укорила:
– Ты никак позабыл, што землю-то получил от Советской власти.
– Не ври… не ври… – басовитый Тарас, сорвавшись, заговорил тенорком, как молодой петушок: – Землю мне еще при царе Николае обчество присудило и коммунары твоя сторона. Уходи ты, ради Христа, не доводи меня до греха.
– Обчество присудило тебе землю за тридцать верст да под курячий выпас – шабуром накроешь, а Советская власть чуть не у самой поскотины вырешила надел. И пашня тут, и покос, и дрова. На своей земле дрова рубишь.
– Врешь ты все, врешь! – открещивался Тарас, наступая на Ксюшу. Если б и вправду врала, пес бы с ней; А то упрек-то – чистая правда. Не дай бог, новая власть узнает, что Советы ему землю вырешили близко, да с лесом – и не видать Тарасу земли. – Геть! Геть! – кричал он на Ксюшу. – Убирайся отсюда! Геть, говорю! Я с коммунией не якшаюсь. Я пахать хочу – и весь тебе сказ.
За эти дни Ксюша побывала во многих селах – и ближних и дальних. Заводила разговоры у костров на покосах, в избах, где удавалось устроиться на ночлег, с бабами, с мужиками,
Жизнь научила хитрить. Везде гладко сходило. С Тарасом с первым до ругани дошло.
– Неужто забыл, с кем вместе робил? Кто с тобой последним куском делился, картошку ломал на две половинки. Забыл Советскую власть? Она тебе и землю дала хорошую, и лошадей помогла купить, и сравняла в правах с сибирскими старожилами. Дядю Журу забыл, дядю Егора с сарынью? Вавилу?
Колет девка глаза, как песок в них бросает. Совесть жжет Тараса, но хозяйство… Надел… Он схватил топор.
– Уйди, У вас дорога одна, а у меня другая. Вы хотите с властью бороться, а я хочу жить, какая бы власть ни была. Поняла? Какая бы власть ни была. Отойди от дерева, не мешай. Не мешай, говорю, не перечь, я смотреть – тихой, но коль затронут мое, так пуще тигры свирепею. Еще раз прошу по-хорошему: отойди. Мой вам совет: смиритесь. Плетью обуха не перешибешь.
– Прощай, Тарас, – Ксюша передохнула, попыталась говорить спокойнее, но обида все равно прорывалась. – Прощай. Может, еще мы тебе и понадобимся? А?
– Беги! Баба моя увидала тебя… Смотри, вмиг выдерет космы. И дай бог нам с тобой не встречаться. Иди, говорю.
Каменеет душа от частых обид. Два года назад Тарасовы слова нагнали б слезу, а сегодня Ксюша лишь усмехнулась зло: «Как телушку шкодливую гонит, – и пошла по тропинке в Рогачево. Обида, конечно, осталась и продолжала саднить в душе, но через сотню шагов другие заботы отвлекли от Тараса. – Непременно нужно узнать, чем живут рогачевцы? Как понимают новую власть? Как дальше жить? Смириться? Может, прав Тарас: обуха плетью не перешибешь.
Высокая, сильная, гибкая, с черной косой без мала до пояса, Ксюша быстро шла по тропинке, обходя проезжую дорогу. В округе все кержаки белолицые, белобрысые, а Ксюша чернявая. При крещении, глядя на смуглую кожу младенца и черные волосы, уставщик сразу нарек ее Ксенией, что значит чужая.
Из-за берез выехал всадник. Вздрогнула Ксюша и ноги к земле приросли,
– Ваня?!
Ремни тороков висят, вьючных сум нет. Сам в черных суконных брюках, в палевой шелковой косоворотке, подпоясанный крученым шнурком, но без картуза, и волосы всклокочены, как после драки. На бледном лице мышатами серые глаза. Ксюша забыла об осторожности, кинулась к Ванюшке.
– Што с тобой?
Ванюшка тоже растерялся. Зачем-то оглядел себя, провел рукой по лицу, груди, словцо стряхивая что-то и ответил с досадой.
– Конь разнес малость. А ты… ты-то откуда?
Ксюша замялась.
– День нонче пригожий… В село вот иду.
Ванюшке кажется, что возле Ксюши он обретет необходимый покой. «Только бы она не ушла». Соскакивая с коня, зацепился ногой за луку и чуть не грохнулся. Ведя в поводу лошадь, пошел рядом с Ксюшей.
– Я тебя несколько ден ищу…