Эхо тайги
Шрифт:
– Гони, черт тебя побери, – крикнул Аркадий Илларионович. – Что встал?
Ямщик привычно съежился, ожидая тычка. Но Ваницкий не двинулся, «Не ударил, – подумал кучер. – Не то, видать, времечко. Партизанов боится»,- и, удовлетворенно крякнув, сказал почти весело:
– Куда еще гнать-то, Аркадий Илларионович. Тпру! Вот и контора.
Сбросив доху, Ваницкий вбежал на крыльцо и забарабанил в дверь.
– Кто там? – щелкнул затвор берданки.
– Хозяин.
Войдя в кабинет управляющего, Аркадий Илларионович покосился на большой
– Сколько золота на Баянкуле?
– Запас?
– Запасы я знаю без вас. В кассе? Понимаете?
Управляющий отчеканил:
– Восемь пудов, восемнадцать фунтов, тринадцать золотников.
– Немедленно тарить. Сроку, – взглянул на часы,- сорок минут.
– Ящики не готовы.
– Будете тарить в кожаные мешки. Они у меня в кошеве.
– Сейчас пошлю за кассиром.
– Не надо. У меня дубликаты всех ключей. Возьмите,- вынул из кармана связку, передал ее управляющему. – Не звать никого. Запакуем сами. Прикажите готовить три подводы. Да лошадей получше. Кучерами поедем вы, Яков и я.
– Зачем три?
– Посмотрите, какой снег. Две порожние будут дорогу мять, а на третьей поеду я.
Управляющему ясно: красные близко. Армия Колчака бежит, и Ваницкий хочет спасти золото. Берет только то, что сегодня на Баянкуле, и бросает остальное. Значит, время не терпит.
Ссыпая золото в кожаные мешки, управляющий искренне восхищался хозяином. «Все продумал заранее. Даже мешки приготовил. Шиты наверняка еще в прошлом году. Надо взять с собой карабин, револьвер».
– Готово, Аркадий Илларионович. Можно ехать… – и дрогнул голос. – У меня жена, Аркадий Илларионович, дети…
– Жена? А у меня здесь сын. Вы не слышали?
– Он где-то с отрядом Горева.
– Да. Но сейчас его не найти. Поздно… А жене, Генрих Вольдемарович, оставьте письмо. Пусть собирается, берет на конюшне любых лошадей и вместе с детьми трогается в путь на восток. Вы их перехватите на дороге.
Буран крутит – не видно ни зги. Это, пожалуй, и лучше: не видно, что бросаешь.
За поселком, у самой горы, стоит фабрика. Одна такая на всю тайгу. На ней даже есть электрический свет. Динамо-машину Ваницкий купил у самого Эдисона.
«Все прощай! Все! Надо бы подложить динамита под бегуны на фабрике, под камероны, амбары бы сжечь, чтоб ничего им не досталось… Времени не хватило…»
Душила злоба. «Проклятые Егорши! Что бы ни случилось, никогда не прошу им этой ночи. Я, Ваницкий, как вор увожу свое кровное. Приходится удирать! Удирать? Это я говорю у-ди-рать? Ну подождите… А кому я грожу? Колчак бежал. Бегут его генералы, офицеры, Э-эх…» – и ощутил такую тоску, что захотелось взвыть по-волчьи.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Степка Цирканов нонче шибко устал. «Волки, чтоб их нелегкая забрала, одолели.
Ружье-то есть, да поломалось маленько. Волчий народ шибко хитрый, знает, ружье не стреляет, и лезет прямо под лошадь. Было б ружье – ого! С ружьем ходишь – волки воют кругом, однако не подойдут к табуну.
Днем Степкина Марья табун пасет. Днем пасти можно. Днем тепло, и волки спят. Надо вставать, однако. Марью пора менять. Однако рано встанешь – два раза будешь толкан варить, поздно встанешь – один толкан варишь. Летом день длинный, работы много: пахать, сеять, табун пасти. Зимой надо поздно вставать. Зимой толкана шибко мало», – так думал Степка Цирканов.
Посреди кошемной юрты теплился огонек. От него по стенам держались дряблые тени. От него поднимался вверх сизый дымок. От него разливалось по юрте живительное тепло. Над очагом висел чугунный казан с кипящей водой.
– Никак толкан варить будет старая,- облизнул губы Степка. На полу шибко холодно, и он натянул на себя овчинное одеяло.
И как это ребятенки не чувствуют стужи? Возятся у очага на кошме, голопузые. Бабка у очага попыхивает незатухающей трубкой.
За небольшим перевалом, в долине реки Учус, у Степки стоит изба, рядом – пашня. Там Степка сеет ячмень. Ячмень растет шибко хорошо. И трава там есть. Много травы. Да по той траве ходят хозяйские табуны. Они летом траву поедят. Степка на зиму откочевывает за перевал, ставит юрту и пасет хозяйский табун.
– Однако, вставать надо. Поглядеть, где Марья…
Сбросил овчину, оделся, обулся и крикнул матери:
– Чай вари! Ха! Надо чай пить…
Вышел из юрты, заскрипел под ногами морозный снег. Яркий отблеск восхода ослепил Степку. Он зажмурился, прикрыл ладонью глаза и посмотрел туда, где высился главный хребет, где раскинулись золотые прииски. В хорошую погоду хребты кажутся близкими, стоят ярко-белые, будто врезанные в синеву неба.
Сейчас серая муть закрыла горы. Над Степкиной головой – чистое небо, солнце, а горы четвертый день окутаны тучами.
Снег кругом. Как белая скатерть. И на ней черными караваями – юрты: Степкиного старшего брата, Степкиного младшего брата. За юртами черные остовы лиственниц, а за ними – горбушка невысокой горы. Торчат из-под снега красные камни, будто заржавела гора.
И тут Степка увидел как из-за горушки вывернулись три кошевы. Передняя гусевая шла махом, видно, выбивалась лошадь из последних сил.
«Ба! Никак Аркашка Ванисски?! Он! И правит сам! И вон Яшка-цыган на второй… Ха! Встречать надо Аркашку. Барашка резать надо. Куда угнала барашков Марья? Нельзя Аркашку встречать без барашка. Эвон барашки, никак», – и побежал по неторной тропе к красным камням.